Здравствуйте, друзья!
Суббота, 29 марта
2008 г
.
Сегодня предлагаю вашему
вниманию выборку из книги Михаила Михеева «Дневник в России», посвящённую
дневникам последнего русского царя Николая Второго.
Дневник
царя Николая II
Император Николай ведет дневники всю жизнь,
повинуясь семейной традиции, как было принято. Временная выборка из его
дневника в печатном издании (только 1894-1918 гг., к тому же не сплошная)
обусловлена интересом публикаторов, во-первых, к событиям восшествия последнего
русского царя на престол (1894), во-вторых, – к русско-японской войне и первой
русской революции (1904-1905) и в-третьих, – к февральско-октябрьскому
перевороту, а также последовавшим на ними сначала ссылке царя в Тобольск, а
потом гибели всей семьи в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге (1918).
Император начал вести
дневники регулярно с 14-летнего возраста. За 36 лет им исписана 51 тетрадь –
сначала тетради для него изготовлялись специальным типографским способом, потом
он стал использовать обычные общие тетради, в кожаных переплетах. Какого-то
специального внутреннего побуждения к тому, чтобы вести дневник, у Николая,
видимо, нет, он побуждаем к этому условиями жизни: таков уж заведенный ритуал
для российского императора. После смерти отца, Александра III, в
1894
г
., он вступает на родительский престол и женится на
принцессе Гессен-Дармштадской Аликс, ставшей таким образом императрицей
Александрой Федоровной. Записи Николая, практически без исключений, всегда
лаконичны и скупы. Это скорее некий «вахтенный журнал«, в котором по итогам дня
выдается краткий отчет, в 5-6 строчек, только в самом конце дневника появляются
пропуски: царем сделано всего лишь 10 записей за июнь 1918-го (по старому стилю
это последний месяц в жизни императора: примечательно, что к концу жизни он
вновь переходит на старый стиль). Обычно текст включает описание погоды,
сведения о здоровье родственников, перечень дел за прошедший день – то есть
встреч, визитов, разговоров, полученных известий, друг за другом следуют имена
посетителей, иногда упоминаются сами принятые решения. Информацию император
получает непосредственно от министров, которые являются к нему с докладами.
Чаще всего в дневнике не содержится никаких разъяснений, нет вхождений в
подробности обсуждаемых вопросов. (По большей части суть последних зашифрована
в самих именах посетителей: для желающих ее можно узнать только из
соответствующих документов, царь же держит их в голове.) Здесь, в дневнике,
почти нет эмоций, вернее они есть, но как отдельные вкрапления, прорывающееся
сквозь сдержанность, и по большей части уже в последние полтора года, когда сам
император с семьей оказывается в заточении.
Вот одна из характерных записей (14 нояб. 1917): За
дневным чаем я перечитываю свои прежние дневники – приятное занятие. Иногда встречаем тут благопожелания вроде
следующего (30 июля 1917): Сегодня дорогому
Алексею [его сыну] минуло 13 лет.
Да даст ему Господь здоровье, терпение, крепость духа и тела в нынешние тяжелые времена! Но в целом в записях поражает какой-то совсем не личный,
почти официальный, часто отстраненный тон. Собственное отношение и оценки
прорываются только исподволь. Скрупулезно фиксировано время, когда, например, в
тот или иной день проходили завтрак (в 1 1/4 или в 3 часа дня), обед (как
правило, 5 или 7 часов вечера), какая была погода. А вот некий казус, прорыв из
области неофициального: в конце лета 1896-го года, во время визита в Германию
(и потом в Данию: мать Николая, Мария Федоровна, как известно, родом именно
оттуда), царская семья находится в гостях у императора Вильгельма, чей личный
поезд встречает их прямо от границы, Бреслау (т. е. Бреста). Николай записывает
во время переезда в Герлиц (26 авг. 1896): …ели,
пили кофе, курили и болтали в столовой поезда Вильгельма; как всегда, когда
дамы уходят, все начали рассказывать неприличные анекдоты – больше всего он сам [Вильгельм] и посол наш Остен-Сакен. Здесь мы видим одно из
редких отклонений в дневнике от событий протокольных.
В дневнике отмечены лица, чьи доклады царь принимает за день (очень редко
дается тема самого доклада, как, например, 16 марта 1905: у меня было совещание по вопросу о воинской повинности в
Финляндии), но чаще указывается просто общее количество посетителей.
Важными пунктами в дневниках Николая являются также памятные даты (14 мая 1905: Девятая годовщина этого знаменательного для нас
обоих события [имеется в виду коронация, предшествовавшая их с
Алисой свадьбе] или же (21 дек. 1916): ...присутствовали при грустной картине: гроб с телом
незабвенного Григория [Распутина], убитого в ночь на 17-е дек[абря] извергами в доме Ф. Юсупова, кот[орый] стоял уже опущенным в могилу. О[тец] Ал.[ексей] Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Отмечается посещение автором и его семьей церковных
служб, чтение книг (английских, французских, немецких),
занятия с детьми (он занимался с ними сам историей, географией), почти
обязательные – ежедневные прогулки, любимая царем работа на воздухе (любил
работать физически, и не только во время заключения, – с лопатой, расчищая
снег, скалывая лед возле дворца, пилил дрова, даже работал вместе с семьей на
огороде), а кроме того езда верхом, катание на велосипеде, плавание на шлюпке,
в байдарке, игра в теннис, в городки, занятия на турнике, коньки, купание,
посещение театров, подготовка домашних спектаклей, вечерние игры (обычно
карточные: безик, пасьянс; трик-трак, лото, «puzzle», домино, кости), охота,
даже – стрельба по воронам.
Высказываемые царем в дневнике оценки по большей части относятся к самому
нейтральному – опять-таки к погоде (Дивная погода; Великолепный, лучезарный день; Погода была
насладительная или Погода пакостная, лил дождь и дул сильный
ветер), гораздо реже – к политическим известиям: (19 мая 1905) Теперь окончательно подтвердились ужасные известия
о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою [это об известиях о
бое в Цусимском проливе]. Сам
Рождественский раненый взят в плен. Через месяц (15 июня): Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда
броненосца «Князь Потемкин-Таврический» взбунтовалась, перебила офицеров и
овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится! Через 5 дней, 20 июня: Черт знает, что происходит в
Черноморском флоте. Три дня тому назад команда «Георгия Победоносца»
присоединилась к «Потемкину». (...) Лишь бы удалось удержать в повиновении
остальные команды эскадры! За то надо будет крепко наказать начальников и
жестоко мятежников. (Перечисляемое
здесь – опять-таки исключения из общего правила, т.е. бесстрастности при
отображении событий.) Уже во время
начавшейся 1-й мировой войны (царь едет в действующую армию и записывает в
дневник под Барановичами 21 сен.1914): ...был обрадован вестью, что натиском наших войск германцы отброшены за границу от Сувалок и
Августова.
Само начало войны с Германией передается предельно объективировано, но вместе с
тем практически сведено к одной интерьерной сцене: (20 июля 1914) (...) Подписал манифест об объявлении войны. Из Малахитовой
прошли выходом в Николаевскую залу, посреди кот[орой] был прочитан маниф[ест] и затем отслужен
молебен. Вся зала пела «Спаси, Господи» и «Многая лета». # Сказал несколько
слов. При возвращении дамы бросились целовать руки и немного потрепали Аликс и
меня. Затем мы вышли на балкон на Александровскую площадь и кланялись огромной
массе народа.
Ставшая роковой для императорского дома революция застает царя в поездке в
действующую армию, между Псковом и Могилевом. Автор дневника, еще не подозревая
об этом, как бы становится собственным хроникером: (27 фев. 1917) В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому
назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное
чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! На следующий день после отречения от трона (3
марта 1917) надежды на мирный исход его все же не оставляют: В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так
продолжалось дальше». – Но, как мы знаем, беспорядки не
прекратились. Вскоре после отречения царь – попадает под арест, сначала в
Царском селе, где записывает (25 марта): Благовещенье.
# В небывалых условиях провели этот праздник – арестованные в своем доме и без
малейшей возможности сообщаться с Мама и со своими!. (В августе 1917 царскую семью перевозят в Тобольск,
а в апреле 1918-го его переправят, для безопасности, в Екатеринбург.)
Устранившись с престола, царь отдал себя (и всю страну) революционной стихии.
Возможно, у него не было другого выхода, но многое определялось, конечно же,
просто характером. По поводу характера государя в своих «Записках»
(опубликованных в 1934) бывший начальник канцелярии Министерства Императорского
Двора генерал-лейтенат А.А. Мосолов сообщает следующие детали: Царь
схватывал на лету главную суть доклада [каждого из министров]; понимал,
иногда с полуслова, нарочито недосказанное, оценивал все оттенки изложения. Но
наружный его облик оставался таковым, будто он все сказанное принимал за чистую
монету. Он никогда не оспаривал утверждений своего собеседника; никогда не
занимал определенной позиции, достаточно решительной, чтобы сломить
сопротивление министра... (...) По недостатку гражданского мужества царю
претило принимать окончательные решения в присутствие заинтересованного лица.
Но участь министра была уже решена... # Повторяю: спорить было противно самой
природе царя. (…) ...Всероссийский император никогда не имел частного
секретаря. Он был до такой степени педантичен в исполнении своих обязанностей,
что сам ставил печати на свои письма. (...) ...Только с министрами, на
докладах, царь говорил серьезно о делах, их касающихся. Со всеми другими – с
членами ли императорской фамилии, с приближенными – государь тщательно старался
избегать ответственных разговоров, которые могли бы его вынудить высказать свое
отношение по тому или иному предмету. # Это было ему тем легче, что Николай II обо всем говорил бесстрастно.
Близко знавшая императора (еще наследником престола) известная балерина
Матильда Кшесинская в своих воспоминаниях, написанных в эмиграции, так
описывает эти же свойства характера: Одной из поразительных черт его характера
было умение владеть собою и скрывать свои внешние переживания (...) # Для меня
было ясно, что у Наследника не было чего-то, что нужно, чтобы царствовать.
Нельзя сказать, что он был бесхарактерен. Нет, у него был характер, но не было
чего-то, чтобы заставить других подчиняться своей воле.
Прогулки на природе царь любил совершать в одиночестве, зато вечерние часы
отводились для совместного чтения с супругой. Вот что вспоминает уже
цитированный выше Мосолов: Особенно соблюдались часы вечернего чтения.
Трудно себе представить что-либо, что бы могло заставить государыню согласиться
отказаться, хотя бы на один вечер, от этих чтений, с глазу на глаз у камина. #
Царь читал мастерски и на многих языках: по-русски, по-английски (на нем
разговаривали и переписывались их величества), по-французски, по-датски и даже
по-немецки (последний язык был государю менее известен). (...) [Из] книг
государь избирал себе ту, которую читал супруге, обыкновенно историческое
сочинение или русский бытовой роман. (...) # Чтение вдвоем было главным
удовольствием царской четы, искавшей духовной близости и семейного уюта (Мосолов,
там же с.25-26). С остальной семьей царь в обычное время мог встречаться только
за столом, во время пятичасового чая или вечером, если к тому же у него не было
срочной работы; каждый обед и завтрак должны были продолжаться ровно 50 минут, ни
минутой больше, ни минутой меньше (там же, с.165, 161).
1 сент. 1917 царь так фиксирует в дневнике приезд
назначенного к ним Временным правительством комиссара – Панкратова (Василий
Семенович Панкратов – революционер, проведший до этого 14 лет в одиночке
Петропавловской крепости): На вид — рабочий или бедный учитель. Он будет
цензором нашей переписки. Сам
Панкратов в своих воспоминаниях отмечает, что на следующий день после приезда
был представлен царю (или вернее, царь ему был представлен), они поздоровались
за руку и царь познакомил его с семьей, несколько комично выстроенной им в ряд.
Николай просит, чтобы их допустили в городскую церковь Благовещения (до тех пор
богослужение в целях безопасности проводилось внутри губернаторского дома, где
жила царская семья), а также – просит привезти бревен и дать ему пилу для
заготовки дров, чему новоприбывший комиссар обещает содействовать (Панкратов,
с.18-20). Но далеко не все пожелания бывшего императора исполняются (29 сен.
1917): На днях
Е.С. Боткин получил от Керенского бумагу, из которой мы узнали,
что прогулки за городом нам разрешены. На вопрос Боткина, когда они могут
начаться, Панкратов, поганец, ответил, что теперь о них не может быть
речи из-за какой-то непонятной боязни за нашу безопасность. Все были этим
ответом до крайности возмущены.
Именно к концу дневника всё чаще у царя проявление эмоций – раздражение,
возмущение и даже отвращение. Именно в таких местах дневник становится
драматичен и внешне наиболее информативен. Царское семейство лишается одного за
другим своих прав и привилегий: 3 июня 1917 у наследника отобрали винтовку, с
которой тот занимался как «молодой солдат» (еще на острове в Царском селе). 26
июня комендант полка, охраняющего императорскую семью (кстати, весьма
симпатичный царю полковник Кобылинский, позже ушедший к Колчаку и
расстрелянный красными в 1927), просит царя – не подавать руки офицерам при
посторонних и не здороваться со стрелками охраны <по-видимому, не
приветствовать их устно?>, так как – до этого было несколько случаев, что
они не отвечали. [Очевидно солдаты, простая крестьянская масса, боятся
обвинений в сочувствии царской семье?] За 4 сен. 1917 есть даже такая запись: Последние дни принесли большую неприятность в смысле
отсутствия канализации. Нижний WC заливался мерзостями из верхних WC, поэтому [пришлось] прекратить посещение сих мест и воздерживаться от ванн; всё от того, что
выгребные ямы малы и, что никто не желал их чистить. Заставил Е.С. Боткина привлечь
на это внимание комиссара Панкрат[ова] , кот[орый] пришёл в некий
ужас от здешних порядков. Но с 29 сен. 1917 арестованным запрещаются и прогулки за город (вначале их
должны были сопровождать на прогулках стрелки охраны, они могли выходить, хотя
и не все одновременно). Панкратов несколько раз пытается объяснить (как самому
царю, так и через лейб-медика Боткина), что он опасается вовсе не побега
заключенных, а наоборот, реакции на его, царя, появление у местных жителей,
простых тоболяков – и возможных оскорблений в его адрес, что было вполне
реально.
Вот царь узнает об октябрьском перевороте (17 нояб. 1917): Тошно читать в
газетах описание того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и
Москве! # Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени. –
Ранее же о событиях в столице он, по-видимому, ничего и не знал: российская
история теперь проходит мимо него; во всяком случае, в его дневнике об этом
ничего нет. На следующий день, по поводу перемирия, заключенного новым
правительством с немцами (18 нояб. 1917): ...Как
у этих подлецов большевиков хватило нахальства исполнить их
заветную мечту предложить неприятелю заключить мир, не спрашивая мнения народа,
и в то время, что противником занята большая полоса страны? 12 декабря того же года: Утром случай с доской от качель в саду, на кот[орой] была неприличная надпись, сделанная кем-то из стр[елков] 2-го полка [случай, в мемуарах Панкратова не отмеченный]. – Такое событие, по-видимому, в
прежнее время совершенно немыслимое, теперь становится всем знакомой нормой.
Вот и священника в церкви, которую пока еще может посещать царская семья,
сажают под домашний арест – за то, что служивший вместе с ним дьякон во время
службы помянул царя со всеми титулами: (28 дек. 1917) Узнали с негодованием, что нашего доброго о.
Алексея притягивают к следствию... Упрекая охранников, он пишет: Это случилось потому, что за молебном 25 дек[абря] диакон помянул нас с титулом, а в церкве было много стрелков 2-го полка, как
всегда, оттуда и загорелся сыр-бор, вероятно, не без участия Панкратова и
присных. [Инцидент описан со стороны
царя. Панкратов, излагая те же факты, утверждает, что выходка дьякона была
спровоцирована священником как месть именно ему (Панкратову) за то, что он не
разрешил о.Алексею быть законоучителем у царевича: Панкратов обвиняет того – в
« бестактности и несвободе от стяжательства» (с.82-83). – Тут мы можем
наблюдать конфликт дневников.]
После нового года (3
янв. 1918) Николай отмечает в дневнике с возмущением, что отряд стрелков
постановил снять с себя погоны – чтобы не
подвергаться оскорблениям и нападкам в городе. Непостижимо! –
заключает он. Однако позже, через некоторое время, уже перед последней высылкой
в Екатеринбург, он и сам принужден отказаться от ношения погон. Вот, 8-го апр.
1918, ему показывают телеграмму из Москвы, в
которой подтверждается постановление отрядного комитета о снятии мною и
Алексеем погон! Поэтому решил на прогулки их не надевать, а носить только дома.
Этого свинства я им не забуду! Позже, при переезде в Екатеринбург семье императора объявлено, что и – фальшивые
титулования (их императорских величеств) отменяются. С февраля 1918 царской
семье значительно снижают нормы довольствия. В дневнике от 9-го апреля: Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из
Москвы (…). Дети вообразили, что он сегодня придёт делать обыск, и сожгли все
письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники [отсюда можно видеть, что по крайней мере
некоторые из детей тоже вели дневники]. Сделать уже ничего нельзя: в Ливадию,
куда они надеялись быть высланными, будучи еще в Царском селе (в Ливадии пока
еще находится мать Николая, Мария Федоровна), попасть им уже не суждено. Через
четыре дня, 12 апреля, бывшему императору объявляют, что получен приказ –
увезти его, но не сообщают куда (для этого и прислан новый комиссар, Яковлев)
[позже оказывается, что в Екатеринбург]. При перевозе царя интересы приехавшего
из столицы комиссара сталкиваются с интересами местной «уральской», как она
себя называет, партии (это – большевики Белобородов, Голощекин, Авдеев). От
последнего из них тоже остались мемуары (напечатаны в
1928 г
., то есть через 10
лет после описываемых событий, в журнале «Красная новь»), в начале которых он
пишет: Формально царская семья была направлена в Тобольск для более строгого
заключения. Однако из показаний ряда членов Временного правительства и из всей
обстановки отправки царской семьи и организации ее охраны вырисовывалось
совершенно ясно намерение создать более благоприятные условия для возможной
эвакуации ее за границу.
Охрану царя в Тобольске,
во главе с полковником Кобылинским, Авдеев называет – «откровенно
черносотенной», а назначенного Временным правительством комиссара Панкратова –
«эсером»: Этого Панкратова достаточно характеризует белогвардейская
печать, указывая, что Николай так привязался к нему, что с удовольствием слушал
его рассказы о путешествии по Сибири, читал его воспоминания и даже сделал
предложение ему быть преподавателем его детей (там же), но эти сведения
почерпнуты, скорее всего, не из «белогвардейской печати», а из собственных
воспоминаний Панкратова, опубликованных тремя годами ранее авдеевских, в
Ленинграде. Про дом в Тобольске, откуда увозят царя (он состоял из 18 комнат, с
45 слугами) Авдеев пишет: скорее здесь пахло царским дворцом. В
Екатеринбурге семье Романовых будет отведен дом уже из 5 комнат и число слуг,
которых им оставят, будет сведено до трех (впоследствии стирать белье придется
самим царским дочерям – там же, с.198, 200, 203). Вот сцена знакомства нового
комиссара Яковлева с царем, в пересказе Авдеева. В ней можно видеть, как
уже задним числом беллетристически драматизировано удивление мемуариста тому,
что новый комиссар здоровается с царем за руку: Николай подошел к
Яковлеву и протянул ему руку, и, к нашему изумлению, тот подал ему в свою
очередь руку, и они обменялись приветствиями. [Сразу после этого Яковлев,
Кобылинский и Авдеев осматривают дом и происходит смена охраны –
гвардейцев-фронтовиков сменяют уральские пролетарии. Описание тоже вполне
патетическое:] С одной стороны – выстроился взвод саженных
красавцев-преображенцев, одетых как один в лучшее обмундирование, во главе с
изящным, высокого роста офицером. # С другой стороны – напротив этого взвода –
выстроилась наша братва красногвардейцев, одетых как пришлось, во что попало:
кто в засаленном полушубке, кто в штатском пальто.... (там же, с.191). Вот
и в следующем эпизоде отчетливо видна стилизация под новые эстетические и
моральные нормы. Отрывок из тех же воспоминаний описывает проезд царской семьи
через Покровское, под Тюменью, – родное село убитого полтора года назад
Григория Распутина. Якобы, народ вслед проезжающим супругам ехидно кричит: «Что,
доцарствовал?» – «Саша, а где твой Гриша?» Поведение бывшей
императрицы описывается следующим образом: Когда проезжали мимо самого
лучшего дома в Покровском, принадлежащего Григорию Распутину, построенного на
царские деньги, Александра Федоровна крестила собравшихся у ворот этого
дома крестьян. Из группы крестьян раздались насмешливые выкрики и громкий смех,
после чего она потупилась и не поднимала головы, пока не выехали за село (там же, с.195).
Итак, оставив детей в
Тобольске, царя с царицей, тремя слугами и тремя сопровождающими везут в
Екатеринбург (сами пленники ничего не знают о месте окончательного назначения).
Во время пересадки из саней в поезд, в Тюмени, происходит инцидент между
Яковлевым и Авдеевым, описанный не вполне внятно в мемуарах последнего
(очевидно со многими умолчаниями). Вместо Екатеринбурга поезд отправляется было
в сторону Омска. Яковлев (он пока считается главным) мотивирует это тем, что
будто бы стало известно, что по дороге в Екатеринбург их ожидает засада и поезд
может быть взорван. Авдеев протестует, Яковлев грозится того расстрелять
(ему даны ВЦИКом и такие полномочия, за подписью Ленина и Свердлова). И
все-таки остановив поезд перед самим Омском, Авдеев связывается по прямому
проводу с Москвой и на тот раз получает новые указания: приказано повернуть
обратно – на Екатеринбург. По приезде уже Авдеев назначен комендантом дома
особого назначения, а Яковлев устраняется (как напишет позже Авдеев,
подозрения уральского обкома, касающиеся того, вполне оправдались: впоследствии
он на восточном фронте перешел к белым: с.200). За исключением трех слуг все
приехавшие вместе с царем, то есть князь Долгоруков, графиня Гендрикова, граф
Татищев, доктор Боткин, слуга Чемадуров – «поступают в распоряжение местной
чрезвычайной комиссии» (там же с.199) – то есть помещаются в тюрьму.
На пасху, 22 апреля, уже
на новом месте, царь рисует в дневнике план дома, куда их поместили. Здесь же
надпись его рукою: «Дом Ипатьева в Екатеринбурге». А через два дня (24
апр.): Авдеев, комендант, вынул план дома,
сделанный мною для детей третьего дня на письме, и взял его себе, сказав, что
этого нельзя посылать! [из этой
записи видно, что письма (а может быть и сам дневник)
Николая перлюстрировались].
Авдеев, допрашивавший царя в комендантской, демонстрируя превосходство над
царем-заключенным, пишет следующее: человек он был недалекий.... Когда же я
показал ему самый план, написанный им собственноручно, то он замялся, как
школьник, и говорит, что он не знал, что нельзя посылать плана. На запрос,
почему же тогда его запрятали под подкладку конверта, он как ребенок начал просить,
чтоб его извинили на первый раз и что больше таких вещей он делать не будет. После этого инцидента царь официально предупрежден, что в случае повторения
чего-то подобного он будет помещен в местную тюрьму в одиночную камеру (Авдеев,
с.204). 27-го апреля 1918 у всей семьи отбирают «лишние» деньги, а 1 мая – нам передали через Боткина, что в день гулять разрешается только час; на вопрос:
почему? исп[олняющий] долж[ность] коменданта ответил: «Чтобы было похоже на тюремный режим». На
следующий день маляр закрашивает окна в их доме: Применение
«тюремного режима» продолжалось и выразилось тем, что утром старый маляр
закрасил все наши окна во всех комнатах известью. Стало похоже на туман,
кот[орый] смотрится в окна. Вот тут царь и встречает свой
50-й день рождения (6 мая 1918), в «ипатьевском» доме, с одними только
женой и дочерью Марией (остальные дети еще в Тобольске, их привезут позже,
только 10 мая): Дожил до 50 лет, даже
самому странно!
13 мая, вместе с
доктором Деревенко, лечившим царевича Алексея, к ним приходит осматривать сына
некий – черный господин, которого вначале все принимают просто за врача.
А вот 14 мая – Часовой под нашим окном выстрелил
в наш дом, потому что ему показалось, будто кто-то шевелился у окна (после 10
час. вечера) – по-моему, просто баловался с винтовкой, как всегда часовые
делают. У Авдеева этот выстрел
объясняется в подробностях: во-первых, царская семья, якобы, была уже
предупреждена, что им запрещено подходить и высовываться в окно (что они,
несмотря на это, как будто делали), иначе часовой имеет полное право
выстрелить. Во-вторых, Авдеев, якобы, сразу же после выстрела войдя в комнату
царя, увидел самого Николая, лежащего лицом вниз, который сразу поднялся
?-<видимо, был оглушен выстрелом>, в-третьих, на окне Авдеев увидел
детский лук царевича Алексея, стрелы к которому не было ?-<с его помощью
отправлялись письма «на волю»>, который он сразу же реквизировал (с.206); пуля
попала в верхний наличник окна и засела в штукатурке стены (с.207).
28 мая 1918-го в
дневнике царя снова взрыв возмущения: В сарае,
где находятся наши сундуки, постоянно открывают ящики и вынимают разные
предметы и провизию из Тобольска. И при этом без всякого объяснения причин. Всё
это наводит на мысль, что понравившиеся вещи очень легко могут увозиться по
домам и, стало быть, пропасть для нас! Омерзительно! Внешние отношения
также за последние недели изменились: тюремщики стараются не говорить с нами,
как будто им не по себе, и чувствуется как бы тревога или опасение чего-то у
них! Непонятно! (Вначале, как мы
помним, еще стоял вопрос, подавать ли или не подавать руку, здороваясь.) 5 июня
1918: Дорогой Анастасии [дочери] минуло уже 17 лет. Жара и снаружи и внутри
была великая. Продолжаю чтение Салтыкова[-Щедрина] III тома —
занимательно и умно.
Уже ближе к развязке, 21-го июня, происходит еще одна «смена комендантов» –
вместо Авдеева, которого обвинили в воровстве, назначается тот, кот[орого
раньше] мы принимали за доктора – Юровский [Юровский в свою очередь
сменяет и значительную часть караула: теперь вместо уральских рабочих в него
становятся «латыши»]. Днем до чая он со своим помощником составляли опись
золотым вещам – нашим и детей; большую часть (кольца, браслеты и пр.) они взяли
с собой. Объяснили тем, что случилась неприятная история в нашем доме,
упомянули о пропаже наших предметов. (Описанные ценности позже вернут, прямо накануне казни).
3 июля военный комиссар
Голощекин прибывает в Москву с резолюцией Уральского областного совета, в
которой было требование немедленного расстрела Романовых и всех, кто находился
в заключении вместе с ними;
у Ленина не было времени принять Голощекина (там же, с.498). Он останавливается
на квартире Я.М. Свердлова. Здесь, как считает Дитерихс, и была решена
окончательно судьба царской семьи (Дитерихс с.95). Но Ленин был
против расстрела детей: это Свердлов сообщил Голощекину до 8 июля, когда тот
уехал обратно (Кинг, Вильямс с.499). По возвращении в Екатеринбург Голощекина,
Уральский совет посылает следующую телеграмму (через Петроград, прямая связь
отсутствовала):
Проинформируйте Москву, что в связи с создавшейся обстановкой медлить больше
нельзя; суд, согласованный с Филиппом [Голощекиным], ждать не может.
Если вы не согласны, немедленно сообщите (там же, с.506).
Никто из семьи царя об этих событиях, естественно, ничего не знал. Один из
новых охранников, взятый в команду Юровским (с военных занятий), некто
18-летний В.Н. Нетребин, в своих воспоминаниях (середины 20-х годов)
расскажет, какие возможности уничтожения царской семьи в то время секретно
обсуждались: предполагалось либо [1] запереть всех заключенных в комнату
угловую, она была занята ими же, и бросить две бомбы. Через несколько дней
такой план был отвергнут (это вызвало бы слишком большой шум) в пользу
варианта, предложенного самим Юровским: [2] зарезать всех кинжалами в
постелях. Даже распределили, кому кого прикончить. Прорабатывался также
вариант [3] расстрела всех при попытке «бегства», но спровоцировать царя
путем подброшенных писем неких «офицеров», готовых пойти, якобы, на его
спасение, так и не удалось (Платонов О.А. с.446-447). Приведен в
исполнение в результате был отличный от всех перечисленных – четвертый вариант.
Для узников зловещих признаков приближения конца
все больше. Предпоследняя запись царского дневника, 28 июня (11 июля по н.с.)
читаем: Утром, около 10 1/2 часов, к открытому
окну подошли трое рабочих, подняли тяжелую решетку и прикрепили ее снаружи рамы
– без предупреждения со стороны Ю[ровского]. Этот тип нам нравится все менее. # Начал читать VIII том Салтыкова. В самой последней записи, 30 июня (13 июля по н. с.) значится: Алексей принял первую ванну после Тобольска; колено
его поправляется, но совершенно разогнуть его он не может. Погода тёплая и
приятная. Вестей извне никаких не имеем. На следующий день, 14 июля, во время службы отец диакон, совершавший в
ипатьевском доме службу (обедницу) «вместо того чтобы прочесть, по
ошибке запел «Со святыми упокой»» – все члены императорской семьи опустились на
колени (Дитерихс с.24). За последние два дня жизни царя, 14-16 июля, записи в
дневнике отсутствуют. Ночью, с 16 на 17 июля, вся семья и жившие с ними вместе
в доме слуги – комнатная девушка Анна Степановна Демидова, камердинер Алексей
Егорович Трупп и повар Иван Михайлович Харитонов – были приглашены в
подвальное помещение и там расстреляны. Пощадили только мальчика-слугу Седнева
– его вызвали накануне для того, якобы, чтобы повидаться с дядей, и он
исчез (это из дневника Александры Федоровны). Современные историки дают
следующий комментарий произошедшим событиям и информированности о них в Москве:
Отказавшись дать санкцию на убийство всех пленников, Москва при
известных условиях соглашалась на расстрел одного бывшего императора. Приняв
решение, которое прямо противоречило позиции Москвы на этот счет, Уральский
областной совет отправил в столицу спешную телеграмму, воспользовавшись
условным паролем, чтобы Москва, имея в виду судьбу одного лишь Николая,
подумала, что это касается одного лишь бывшего императора. ...Немедленно после
убийства царской семьи местные власти отправили в Москву уведомление о том, что
Николай расстрелян согласно декрету президиума Уральского обл.совета и что
его семья «отправлена в безопасное место» (Кинг, Вильямс с.507).
Все главные руководители Уралсовета, принимавшие решение о расстреле, – Белобородов,
Дидковский , Сафаров , Голощекин – погибли в сталинских лагерях, а
непосредственные участники расстрела, по словам Эдварда Радзинского,
благополучно прожили жизнь и умерли своей смертью.
Зинаида Гиппиус в своем дневнике тех дней безжалостно фиксирует: “6 июля,
пятница [также по старому стилю]. # С хамскими выкриками и похабствами,
замазывая собственную тревогу, объявили, что Расстреляли Николая Романова.
(…) # Щупленького офицерика не жаль, конечно (где тут еще, как тут еще
«жаль»!), он давно был с мертвечинкой, но отвратительное уродство всего
этого – непереносимо”.
С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.
Следующий, 19-й выпуск рассылки смотрите здесь.
ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ