Здравствуйте, друзья!
Суббота, 5 апреля
2008 г
.
Сегодня предлагаю вашему
вниманию выборку из книги Михаила Михеева «Дневник в России», посвящённую
дневникам обывателя Никиты Окунева, ровесника царя Николая Второго и современника революции.
Дневник обывателя
В отличие от государя-императора, Никиту
Окунева как раз интересует то, что мы сегодня могли бы назвать
«сенсациями», он весь сосредоточен на том, что попадается наиболее интересного,
или «жареными фактами», становящимися известными из газет, из обсуждений с приятелями,
просто из сплетен. Его интерес к дневнику, да и само принятое решение (вести
дневник) – вполне сознательное решение взрослого человека. Но вот факты,
которые попадают в раствор его внимания, зачастую вполне будничны. Он наивно
надеется, по-видимому, что и в дальнейшем его потомков будут интересовать цены
на рынках его времени и упорно продолжает пополнять дневник сведениями,
например, следующего рода: в записи за сентябрь 1918-го он отмечает:
на
Трубе [то есть на рынке Трубной площади] просят за живую, захудалую,
непородистую курицу – 65 р., подошвы кожаные к сапогам или
штиблетам – самые дешевые [стоят] 75 р. за пару (и далее
перечисляет цены на ржаную муку, на зубной порошок, на селедку, на спички).
Он
доводит свой труд до 1372 страницы и следующим образом, правда, с некоторой
самоиронией, заключает последнюю из страниц:
…у меня нет еще своих внуков,
которые могли бы лет через 50 позабавиться, почитать, что там полуграмотно
нацарапал их дедушка про «великое» время.
Его дневник очевидно пишется на
отдельных листах и сам он озабочен тем, чтобы скрыть написанное «от чекушки» –
от новой власти, с ее страшной чека.
Если сравнивать с императором Николаем, то дневник Окунева написан, конечно, в
гораздо более раскрепощенной, человеческой форме (человеком не «при мундире»):
автор старается обозреть все доступные ему средства информации (газеты,
разговоры, слухи) по следующим крайне животрепещущим для него, как для всякого
обывателя, вопросам: как уже сказано, цены на хлеб и на самые насущные товары,
но также и «безобразия», творимые большевиками, разоряющими худо-бедно
организованное до сих пор хозяйство империи, притеснения со стороны новой
власти, направленные против церкви, кроме того – новые театральные постановки.
Сведения, которые заведомо отсутствуют у царя Николая, Окунев черпает из
общения в очередях и вообще «на дне» нового советского общества, в
представлениях низовой культуры, сопротивляющейся теперешней власти. Частенько
он позволяет себе и позлословить, отводя душу на большевиков. Вот, например, по
поводу объявленной ими только что замены продразверстки – продналогом: (3/16
марта 21)
«Правда» говорит, что партия доказала этим внимание к нуждам
страны. Черта с два! Просто она доказала, что перетрухнула от
Кронштадта, голода и холода....
У автора в тексте присутствует и
своеобразный народный юмор: так, 6/19 сен.1919 г., в его собственной квартире,
по ордеру ЧК производится обыск:
Два комиссара, проводившие обыск, были очень
деликатны, не все переворотили вверх дном, заглянули в 5-6 шкафов и столов и,
не найдя ничего предосудительного и незаконного, оставили нас с миром, но
прикомандированный к ним милиционер с ружьем во время обыска забрался в уборную
и произвел там ретирадное безобразие, потребовавшее тщательной чистки. Ну
ничего! Будем считать, что это на счастье! Значит, у нас не только ничего не
взято, но даже оставлено.
– Мы можем видеть у него больший интерес к
«телесному низу», чем у императора.
Никиту Окунева следует признать, во-первых, внимательным читателем и
пересказчиком, или даже хроникером, всех доступных для него средств информации
(в частности, например, он является фиксатором сообщений о февральском и
октябрьском переворотах 1917-го, о «кронштадтском мятеже» 1919-го, о «польской
кампании» 1920-го, о печальной истории ПОМГОЛа, комитета помощи голодающим, в
1921 г
. – насколько
достоверно их можно было восстановить из прессы того времени), а во-вторых, еще
и своеобразным аналитиком, излагающим официальную информацию, как правило,
по-своему, с выставлением своих оценок – то есть событиям и самым модальностям,
в которые события оказываются облечены в газетах. Иногда его мнения совершенно
наивны ввиду нашей (приобретенной задним числом и умом) осведомленности,
поскольку правдивая информация в газетах того времени как правило отсутствует.
Но иногда он совершенно трезво выхватывает самую суть, проникая в нее
интуитивно, минуя газетные штампы и умело пользуясь «уличными», а также своими
собственными догадками и измышлениями. Тут он является еще, конечно, и
незаменимым фиксатором разнообразных слухов, пересудов, собственно «гласа
народного», то есть мнений душевной Сухаревки (как это назвал, кажется,
еще В.И. Ленин) по всем интересующим жизненным вопросам, а к тому же и
регистратором самих «анекдотов», народных выражений того времени. Вот, например,
(7/20 июня 1920) он пишет о таком шутливом выражении, как «номер 11»: так
говорят о пешем хождении в насмешку над трамваем, многие номера которого до сих
пор бездействуют. – Или вот запись, сделанная по поводу новых
сложносокращенных слов, все больше входящих в употребление (2/15 июня 20):
Сложность
советской терминологии учреждений с каждым днем «осложняется».
Сегодня я видел на своей службе бумагу со штампом «реввоенжелдортрибунал».
Отмечены в дневнике и такие (
1921
г
.) словечки: распредкомпродпуть, помкомандвойскупр.
Окунев сознательно берет на себя роль летописца бытовых примет времени. В этом,
как было сказано, он видит вообще одну из важнейших задач своего текста –
отслеживая не только цены на дрова, на извозчика, на папиросы, но отмечая даже
стоимость мытья в бане (запись от 20 июня/3 июля 1919). Здесь его «хронограф»
можно сравнить, с одной стороны, с записью в таком семейном дневнике, который
был заведен отцом Антона Павловича Чехова (после переезда семьи в
Мелихово) Павлом Егоровичем Чеховым – «Мелиховском летописце»), где
чередовались сообщения о посадках и сборе сельскохозяйственных культур, о
приездах в Мелихово гостей, о смертях домашних животных... С другой стороны,
это можно сопоставить и с гораздо более информативным – блокадным дневником
Александра Николаевича Болдырева, – написанным во время исключительного
напряжения сил, чтобы выжить (тут сходны ощущаемые авторами как экстремальные
обстоятельства – послереволюционный голод и блокада).
Окунев оказывается важным и эстетическим свидетелем – он регулярный посетитель
театральных представлений, (а соответственно, и бытописатель еще и закулисной
театральной истории – то есть тогдашних МХАТа, Таировского театра, выступлений
Ф.И. Шаляпина: в частности, он иронизирует по поводу огромных гонораров
последнего, что было, по-видимому, тогда притчей во языцех), а также является
большим ценителем церковной службы и пения, заинтересованным свидетелем
околоцерковной истории – противостояния церкви и государства, обновленчества
(хотя глубоко вникнуть во все, во многом скрытые, детали, естественно, не мог).
Итак, перед нами – свидетель пяти или шести перечисленных «хронотопов», а
иногда их прямой участник, с отчетливо выражаемой в дневнике собственной точкой
зрения. Порой он просто дословно переписывает в дневник какую-то из
понравившихся ему газетных статей: например, статью Мих[аила] Левидова из
«Известий» (в записи от 12/25 июля 1920-го), она дана то ли в цитатах, то ли в
его пересказе (без кавычек) и занимает более полстраницы. Иногда Окунев сетует,
что не может, к сожалению, за отсутствием под рукой дневника (!), справиться в
нем о чем-то, уже записанном ранее: ?-<вероятнее всего, будучи вынужден
прятать рукопись в каком-то надежном, недоступном для посторонних тайнике>.
Так, 29 июня/12 июля 1920, после целой строчки точек ?-<соответствующих
вырванным или зачеркнутым в рукописи записям> автор говорит, что легко может
обличить большевиков в их «вранье». А далее, уже касаясь своего архива:
Но я не могу располагать во всякую минуту этим драгоценным справочным материалом, ибо приходится написанные листки прятать: не ровен час, какое-нибудь расследование моей конуры, ну и прощай мои многолетние труды! Попадут они в чекушку и будут там искать в них какого-нибудь заговора против существующей власти.
Общим жанром в дневнике,
надо сказать, – у императора и у обывателя – является поминовение усопших.
Окунев в начале такой записи, как принято, ставит крестик, например: (9/22
сент.21)
† На днях узнал о кончине своего бывшего приятеля, из так
называемых «собутыльников», Ивана Сергеевича Корчагина. Вот он, старый
железнодорожник, всегда живший в Москве, – а я и не знал, что его нет между
нами.... Умер бедняга, говорят, в одночасье со своею супругой от воспаления
легких. Поистине был русский тип: когда трезвый – угрюм, скучен, скуп, желчен,
черств, а как подвыпьет – душа-человек! И интересным даже делался: оригинально
и трезво мыслил, раскрывал свои объятия другу и недругу....
Или вот о чем, среди наболевшего, сетует российский мещанин – тут мы, наконец,
понимаем основные методы, какими он пользуется при сборе информации (17/30 окт.
1920):
Розничной продажи газет уже не существует. Рассылают их только по
учреждениям, клубам и должностным лицам. Всем остальным смертным
предоставляется читать их на стенах Москвы. Сейчас такое занятие в такой
холодище такому вот индивидууму, как я, потерявшему зрение наполовину, –
очень нелегкое, а поэтому мои «мемуары» поневоле делаются краткими. Всю газету
не прочтешь, или не разберешь, и пока попадешь домой, многое забудешь из прочитанного....
– Отсюда видно, что многое в его записях – прямой пересказ газетных сообщений.
Образцовый, заядлый читатель прессы, Окунев довольно быстро впитывает и
заимствует общественно-политическую лексику. Вот (12/25 сен. 1919):
Сегодня
вечером принимал «опиум», т.е... был за всенощной в храме Пятницы
Параскевы (в Охотном ряду). По случаю завтрашнего праздника Обновления Храма
Вознесения Христова в Иерусалиме всенощная шла «по пасхальному чину»,
что для меня было великим духовным утешением, ибо я по болезни не мог быть в
этом году ни за одной пасхальной службой.
Объясняя свое отношение к церкви
в целом:
Православная служба, когда она совершалась истово, торжественно,
благолепно, и церковное пение, если оно исполнялось мастерами, это, не споря
даже про «опиум», – это такая красота и услада, что никакая новая жизнь
ничем не заменит.
Окунев находится в близких и даже приятельских отношениях
со знаменитым басом, протодиаконом К.В. Розовым, восхищается
проповедниками (в частности, протоиереем Храма Христа Спасителя
А.А. Хотовицким – 30 мая/12 июня 1920
– И откуда явились эти
Хотовицкие, Смарагды, Варфоломеи, Илларионы (тоже замечательные проповедники)?
Надо полагать, что они всегда были у нас, да приходилось тогда благовествовать
и служить по консисторской указке, а не по своему вдохновению. Как-никак,
революция и тут сказалась.
С другой стороны, он не прочь посплетничать про
своего же знакомого (29 дек./10 янв. 1921):
В церкви слышал маленький
анекдот в стиле Лескова про своего приятеля Розова (...). Удивлялись, что
у него за натура, что за горло тоже. Служил истово, стильно, красиво и блистал
высокими, чистыми нотами, ни разу не сорвавшись и придавая в ектениях,
Евангелиях и других своих передачах каждому слову подобающее выражение и
задушевность, – а накануне он же ездил в подмосковное село Измайлово и там,
отслужив всенощную, всю ночь до самой обедни (которую сам же служил)
пьянствовал со своими почитателями, выпив с ними две четверти спирта. И это был
гонорар, а денег, говорят, не взял.
За 2 марта 1917-го в его дневнике – двухстраничная запись, начинающаяся
следующим образом:
С 9,5 ч. утра до 1,5 ч. дня читал «Русск[ие] Ведом[ости]», «Русск[ое] Слово», «Утро России», «Раннее Утро», «Моск[овский].
Лист[ок]». Кажется, что это было самое интересное чтение за все
мои 48 лет. # «Россия, ты больше не раба!» Вот лозунг всех известий.
Его
захватывают происходящие на его глазах исторические события. Через два дня, 4
марта, он уже взахлеб пересказывает известие – об отречении Николая:
Второго
числа в 3 ч. дня в городе Пскове Николай Второй подписал отречение от престола.
Вот его манифест: «…Признали Мы за благо отречься от престола Государства
Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым
сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше брату Нашему, Великому Князю Михаилу
Александровичу.…»
Незадолго до октябрьского переворота (20 окт. 1917) Окунев замечает, с ядом,
горечью и сарказмом:
Даже М.Горький заговорил против большевицкого
движения. В «Новой жизни» его статья с предостережениями об ужасах уличных
выступлений. Такой же Алексей Михайлович в душе буржуй и мещанин, как мы,
грешные, осмеиваемые и презираемые им. Встревожился за свой уголок, где у него
есть близкие и приятные ему существа, красивые вещи, уют и т.д., и вот боится,
как бы «товарищи» все это не переломали.
– Тут весьма характерно отнесение
и себя, пускай в шутку, – к мещанам, то есть, надо понимать, к простым
законопослушным гражданам государства, которое теперь, к сожалению, как он ни
увлечен поначалу переменами, обречено на гибель. И последняя уже не за горами.
Вот запись 10 нояб. 1917-го:
Поистине, «человек предполагает, а Бог
располагает»! Думал, что эти листы сплошь будут посвящены борьбе с иноземными
неприятелями. Но вмешалась в ход событий революция и заняла в этой летописи
первенствующее значение. С 27 февраля началась только увертюра к революции, а
сама она, по крайней мере в Москву, со всеми своими ужасами препожаловала
только к утру 28 октября. Вот что произошло за эти злосчастные 10 дней [то
есть со дня предшествующей записи в дневнике, 28 октября]. <…> # Итак,
большевики совершили переворот в свою пользу, но «не бескровно», как
похвастался Троцкий. В одной Москве, говорят, от 5.000 до 7.000 жертв, а
сколько испорчено зданий, имущества и всякого добра, и не перечесть.
В знаменательный – но только для себя одного – день (7/20 сент. 1918) он
делает как бы сконфуженное признание перед читателем (Окунев на 4 месяца младше
своего, к тому времени уже расстрелянного, императора, хотя последний факт,
по-видимому, Окуневу станет известен только позднее):
Сегодня мне
исполнилось ровно 50 лет. Хочу «на закате своей жизни» быть совсем смиренным.
Жизнь окончательно пригнула мою гордыню, да с годами и с потрясениями последних
лет я как будто «прозрел» и вижу теперь, что я человек недалекий,
малопросвещенный и упрямый в своих религиозных и политических заблуждениях.
На юге – еврейские погромы. Украинские войска, они хоть и
«советские», но евреев бьют и грабят охотно.
Получив 16/29 мая письмо от
сына Леонида, который пишет, что стал теперь военно-политическим комиссаром советской стрелковой дивизии, Окунев замечает:
От-то дурень! как говорят
чоловики из-пид Пилтавы.
В дневнике часты и вполне бытовые зарисовки. Вот в воскресный день (6/19 сент.
1920) Окунев просто идет побродить по Сухаревке и буквально по-гоголевски
восхищается ее масштабом, размахом:
...все галдит, шумит, гогочет, спорит,
шутит и, конечно, ругается. Слова с буквы «червь» в особенном
распространении. «Черт» и «чрезвычайка» следуют
одно за другим беспрерывно. Первое как характеристика продающей или покупающей
личности, второе как угроза ей же со стороны обманутого или ошеломленного «запросом».
Но паче всего слышишь родную, расейскую «матушку». Она, матушка,
не только не переводится, но исходит теперь из уст чуть ли не младенческих, и
из уст «бывших» барынь....
В своей передаче мнений улицы
автор всегда готов поддержать иронию и даже ёрничество. Так, например, по
поводу похорон князя-анархиста Кропоткина, происходивших не на Красной площади,
среди революционеров, как ожидалось, а – на кладбище Новодевичьего монастыря,
автор дневника воспроизводит следующий «анекдот» (28 янв./10 фев. 1920):
...Одна
из последних «загадок» и разрешение ее: «Какой самый
замечательный памятник на еврейском кладбище? – Минину и Пожарскому!» [соль анекдота в том, что «еврейским кладбищем» оказывается названа Красная
площадь, где похоронены участники революции]; и в том же «жидофобском» духе: «Если за столом сидят шесть советских комиссаров, то что под
столом? – Двенадцать колен Израилевых».
Позже, уже под конец дневника (27
фев./12 марта 1922) он пересказывает слухи о не показывающемся почему-то на
людях председателе Совдепа (российскому обывателю известно: вместо
Ленина декреты правительства подписывает Цюрупа):
...о Ленине болтали, что
он «пьет горькую» или «с ума спятил» и находится в санатории или в
психиатрической больнице.
– Здесь, мы видим, что уже в то время слухи были
недалеки от истины. (4 июня 1922 Окунев заносит в дневник опубликованный в
газетах бюллетень о состоянии здоровья вождя – о том, что тот захворал острым
гастроэнтеритом, что температура повысилась до 38,5 градусов и что было
ухудшение нервного состояния больного, но сейчас Владимир Ильич находится на
пути к полному выздоровлению.)
За три месяца зимы и весны 1919-го в дневнике Окунева перерыв: сам он
оказывается на грани смерти: прикован к постели крупозным воспалением
легких и, уже задним числом, заботливо уведомляет читателя (23 апр./6 мая):
Обрати,
читатель, внимание на предшествующую запись: она помечена 6 февр. н/ст.
<…> , т.е. была сделана 13 недель тому назад <…> я писал уже
больным, пока не зная, что у меня 40-градусная температура и тяжкая болезнь…».
В ближайшие дни он собирается наверстать вынужденный разрыв в своем прерванном
репортаже (7/20 мая):
Апрельских, мартовских и февральских газет не достал,
и хотя я читал их, но с болезнью память была непрытка, так что, к сожалению,
приходится вспоминать за прошлую сотню дней не очень многое…
Далее следует
краткий отчет о передвижениях Колчака за это время, о смерти и похоронах
Свердлова, о топливном кризисе в стране и других событиях. Из новостей более
близкого масштаба он отмечает, с укором для себя, что его болезнь совершенно
разорила семью:
Были дни, требовавшие расходов до 500 р., одним словом,
болезнь моя разорила нас, и дело дошло до того, что пришлось мало-помалу
распродаваться на Сухаревке. <…> # Не дай Бог никому хворать в такое
ужасное время! (с.259) <…> Меня угнетало все время то
обстоятельство, что я мучил своих домашних непрестанными требованиями ухода за
мной. Бедная жена моя, она мучилась не менее моего!
В следующем, уже
1920-м, году, с приближением нэпа, (12/25 июня) Окунев с горечью для себя
фиксирует, что из двоих его детей один – «коммунист» (это сын), другая же,
дочь, – спекулянтка (на самом деле она вместе с женой вынуждена
торговать мелочным товаром, для того чтобы прокормить семью):
...со стороны
жены и дочери к моему заработку установилось полнейшее презрение. Они хотели
бы, чтоб я занялся какой-нибудь спекуляцией, как, будто бы, делают теперь «все
умные люди». А чтобы доказать, что я не прав, они во все тяжкие торгуют на
Сухаревке.
В стране при коммунистах происходит явное изменение допустимых нравственных
норм (2/15 марта 1921):
Утащить плохо лежащее полено, старый кирпич с
разрушенной стройки, ложку, забытую кем-нибудь в столовой, «колено» для
железной печи, карандаш со службы, газету со стены и т.п. мелочь – не
преступление, а долг каждого гражданина, не исключая и тех, которые в изобилии
снабжены разными карточками «широкого» потребления. Такой «долг» и мне,
грешному, приходится иногда выполнять; к величайшей радости моей семьи.
Наиболее трагична в дневнике заключительная запись 1921-го года, в которой
поведано о личной трагедии, произошедшей Окунева:
(31 дек./13 янв. 1922) † Когда я брал этот лист чистым, мне и в голову не
приходило, что на нем придется начертать самое ужасное в моей жизни,
несравнимое ни с какими потрясениями, пережитыми мною в эти несчастные семь с
половиной лет [то есть за время ведения им дневника, до сих пор]. В
третий день Рождественских праздников, т.е. 27 декабря ст[арого] ст[иля] (9 января н.ст.), выстрелом из револьвера покончила со своей многострадальной
жизнью моя вторая жена Антонина Лаврентьевна Макри, урожденная Качковская. Мы
не были связаны с ней ни церковными, ни «гражданскими» обрядами, но крепко и
неразлучно жили честными супругами больше 12 лет <…> Не стало сил у моего
бедного и благородного друга! Окончательно надломилось здоровье от этих
кухонных забот, стирок, уборок, колок дров, топок печек, тасканья мешков и
разных «торговых» забот. Вот в последнем-то и кроется ее и мое несчастье, а
главное мой стыд, мой позор, мое нравственное преступление. Ведь не я, муж, кормил
ее, а она сама добывала эти средства и делилась ими не только со мною, но и с
моими детьми. <…> ей приходилось целыми днями мерзнуть или мокнуть на
каком-нибудь подлом рынке и продавать там из своей корзинки или мешка – то свои
вещи, то купленное ею там же или в квартирах спекулянтов, то перец, то горчицу,
то чай, то калоши резиновые, - одним словом, быть в конце концов «рыночной
торговкой» и подвергать себя арестам...., гонениям милиционеров, ругани
хамоватых покупателей. <…> # А я в это время «служил», получая ничтожное
жалование и полуголодные пайки. Не правда ли, что роли были распределены
кувырком? Пускай бы она служила, если это необходимо для ограждения себя от
разных «трудовых» повинностей и от выселений с квартиры, а мне бы, как наиболее
из нас двоих здоровому и грубому, - следовало бы торговать, если я сам себе не
мог найти такой службы, которая заменила бы нам «сухаревские» доходы. И вот на
этой почве ее справедливое на меня негодование.
В этой наиболее пространной
в дневнике (на 5 страницах) записи есть и такие строки:
Советское
правительство – не к ночи будь сказано – расстреляло своего монарха.
– То есть тут автор уже возвращается к обычному для себя жанру, обзору
сообщений из газет. Его дневник еще некоторое время продолжается, но – как бы
по инерции, объем записанного в сравнении с 1920-1921 гг. (по 100 страниц
печатного текста, или за 1917-1918 – даже по 120) значительно падает: в
1922 г
. – всего 50 страниц,
в 1923 – 20, в 1923 – вообще только одна запись, на 10 страницах (что уже практически
и нельзя считать дневником).
С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.
Следующий, 20-й выпуск рассылки смотрите здесь.
ПОДПИСАТЬСЯ НА
РАССЫЛКУ