Здравствуйте, друзья!
Воскресение, 20 апреля
2008 г.
Сегодня предлагаю вашему
вниманию выборку из книги Михаила Михеева «Дневник в России», посвящённую
дневникам Александра Болдырева.
«Осадная запись» Александра Болдырева.
«Осадная запись» Александра Николаевича Болдырева –
удивительна и уникальна. Она начата на четвертом месяце осады Ленинграда (в
дек. 1941) – по всей видимости тогда, когда автору стало ясно, что состояние
осажденного города, как принято выражаться в России, “всерьез и надолго”.
Дневник велся регулярно, почти каждый день, вплоть до февраля 1944-го, а потом
с перерывами, от случая к случаю, в течение еще четырех лет, до 1948-го, с
отдельными записями как будто до самого конца жизни, в 1993-м.
Однако для кого совершался весь этот труд? Прежде всего – для самого себя,
по-видимому, чтобы помочь поддерживать в рабочем состоянии свое практически
отделяющееся (от Сознания, ведущего дневник) Тело: примем во внимание колоссальные
нагрузки, которые человеку приходилось выносить на себе в блокаду. Нормальная
жизнь прервана, будни наполнены добычей еды, заготовкой дров (на два семейства,
свое и жены), несением «трудповинностей» военного времени: дежурством в ПВО,
снегоуборкой, расчисткой канализации, заколачиванием разбитых при бомбежках
окон, уборкой завалов, кроме того работой переводчиком на радио, постоянными
лекциями, которые он читал для подработки, в самых разнообразных учреждениях,
по большей части в военных частях, наконец, изматывающим стоянием в
очередях, а также постоянными вызовами в военкомат, надеждами на множество
работ, которые потом так и не осуществлялись, вечным сомнением, уезжать ли с
семьей в эвакуацию или все-таки оставаться. Как становилось потом известно,
многие из знакомых так и умерли в дороге – была ведь не только дорога жизни.
Научная и творческая жизнь (а Болдырев и до того, и после преподает языки,
пишет статьи, переводит) – почти невозможна, личная его жизнь в то время тоже
претерпевает изменения: серьезный конфликт с женой (Г.Граменицкой) приводит
позже, после войны, к их разводу. Болдырев живет в бешеном ритме. Как заметит
позже его вторая жена (В.Гарбузова), может быть, именно благодаря этому ритму
он и выжил. [Парадоксальным образом его дневник напоминает информацию в
компьютере, в котором названия файлов отсутствуют: запись идет подряд, события
сменяют друг друга почти в беспорядочном калейдоскопе, оставляемом для
последующей (но так никогда и не осуществленной) разборки.]
Когда
человек попадает в исключительные обстоятельства – но при этом не едет на
отдых, не пускается в увлекательное путешествие (скажем, в дальние страны), не
расстается или наоборот – не встречается с любимым человеком – всё это причины,
обычно побуждающие взяться за дневник, – у него редко возникает необходимость
письменно фиксировать поток событий. Но вот у Александра Николаевича Болдырева
(далее для краткости буду обозначать его буквами – АБ) она не только возникла,
но и была осознана, отрефлексирована – хотя и по-разному в разные моменты (о
чем подробнее ниже). По-видимому, на этих Записях он учится науке выживания,
постоянно видя, как на глазах умирают люди, да и сам несколько раз приближаясь
к этой пугающей черте, стоя на пороге Смерти. Его дневник, вместе с выработанным
на каждый день порядком дня, помогает постоянно видеть себя еще и со стороны,
держа «в фокусе» и как бы контролируя, сохраняя в форме... Он фиксирует то, что
в данный момент занимает мысли и внимание (иногда – просто то, что попадает в
поле зрения, развлекает и даже – отвлекает от дел насущных) в самые тяжелые для
него, как и для всего Ленинграда, два с половиной года. Но вот уже через
короткое время после снятия блокады дневник как бы исчерпывает себя, сходит на
нет.
Список бедствий, постигших жителей осажденного города, общеизвестен: голод,
бомбежки, отсутствие топлива, морозы – как пишет сам автор: безхлебье,
бездровье, безводье. – Литература при этих условиях, как ни странно,
помогает спастись. Вода в трубах замерзает, ее носят вначале из дома напротив,
потом берут из колонки на улице, или прямо из проруби на Фонтанке. В записи от
17 фев. 1942, то есть еще не в самом конце первой блокадной зимы, АБ приводит
доступную на то время статистику – только по одному ленинградскому дому, их собственному:
из 850 живших здесь до войны 200 умерло и 200 осталось в живых, 450
эвакуировалось, а 150 въехало новых, уже в блокадное время.
Перед
войной Александр Николаевич Болдырев – это молодой ученый-востоковед, сотрудник
Эрмитажа, высокий, статный мужчина, недавно защитивший кандидатскую
диссертацию, преподаватель университета, живущий с женой, дочерью и матерью. А
после войны он станет еще и доктором наук, профессором, многие годы будет
заведовать кафедрой иранской филологии Восточного факультета в Ленинградском
университете. Но это будет потом. А уже через два месяца ведения дневника он –
самый настоящий дистрофик (кстати, это было официально бранным словом
тогда, в осажденном городе, как отмечено в его записях) и ждет как спасения –
обещанного ему на работе устройства в стационар:
(31 янв.42)
“Я легендарно худ. От этого трудно лежать. Ноги
путаются. Качает. Несмотря на лежание и питание, силенки не прибывают почти.
Ноги чужие. В покое общее состояние вполне прилично, но знаешь наверное, что
эта легкая пленочка приличия рвется маломальским усилием, напряжением, как
паутина трактором. И тогда — засасывает под черту. Вот и возникает: опасение усилия. Лишь дрова колю немножко. Когда
же, когда избавление?!”
Факты, сообщаемые читателю в предисловии к книге, написанном второй женой
Болдырева, Виринеей (или Викторией) Гарбузовой, интереснейшим образом дополняют
многое недосказанное в дневнике: она и тогдашний ее муж, Александр Ильич Пастер, можно считать, спасли Болдырева от
верной смерти, – в дневнике это
или опущено, или изложено скупо, отрывочно, а может быть, тогда автором вообще
не осознавалось. Вот, например, ее
объяснение, даваемое постфактум (из Предисловия):
“…Как случилось, что когда окончились трудности военного времени и, казалось,
можно было перейти к спокойной жизни в семейном кругу, Александр Николаевич
ушел из семьи? В двух словах это объяснить невозможно. (...) ...Во время его отсутствия в течение двух месяцев
(был привлечен на временную работу в
воинскую часть) горячо любимая мать скончалась, Александр Николаевич, несмотря на все уверения окружающих, что Галина
[первая жена АБ] в последние дни старушки была к ней особенно добра и
внимательна, и старания убедить себя, что все это правда, до конца так и не
поверил в это.” (с.22) [Объяснение «внешнее», многое проясняющее, но тоже,
конечно, не исчерпывающее сложности тогдашней ситуации.]
Исследователю дневника всегда интересны вторжения метатекста в дневник: тут выясняются собственно мотивы, те или иные сопровождающие запись
обстоятельства. Вот что мы читаем в самой первой записи АБ:
(9 дек.41)
“Только
теперь, на 4-ом месяце осады (мы
считаем, что кольцо вокруг города замкнулось в двадцатых числах августа), привожу в исполнение давно возникавшую мысль
вести самую короткую, в нескольких фразах на каждый день, хронику осадного времени. Ее цель — зафиксировать
лишь самые простые, повседневные
факты нашего осадного быта — дома и в Эрмитаже. Следовательно, это не
хроника осады, а запись назидательного в области отражения осадного времени в моем личном, простом, маленьком быту, в
быту моего дома и, быть может, нашей команды”.
А вот комментарий, следующий в дневнике
через месяц после этого (8 янв.42): Нельзя вести ежедневной записи. Слишком
короток день, вечером ничтожна мала мигалка и один я не бываю вовсе. Все в
одной комнате толпятся...
И перед самым концом Первой тетради дневника:
(14 фев.42)
“Перехожу на Вторую
тетрадь такого же формата. Знал ли, когда покупал их 3 месяца назад в Гостинном случайно, что
на такое дело покупаю? И что такие вещи будут в них записаны? И еще вопросы вот
приходят в голову сейчас: чьи смерти придется
отметить на этих страницах? Всю ли вторую
тетрадь придется записывать? Прекратится ли «Осадная запись» оттого, что осада падет или от другой возможной
причины, имеющей прямое и фюнестное [Прим.: Роковое (франц.)] касательство к автору
«Записи»?...”
Автор очевидно
ободряет себя, во время упадка сил:
(3 дек.42)
“Какое счастье, что есть ты у меня, друг мой
и верный собеседник, сия тетрадка.
Особенно, когда тяжело и грустно на душе, как сейчас.”
Размышления на сходную тему, и
опять-таки с обращением к дневнику:
(16 окт.42)
“Думал сегодня о том,
что заполняю эту тетрадь огромным количеством совершенно мелких, не нужных и не
выразительных вещей, даже
вовсе не характерных для осадного нашего времени. Например – лечение зубов. Там
[во время посещения зубного врача] была лишь одна специфика — красиво
зеркальное окно против кресла, где сидел я,
выбито, и ветер свободно полощет грязной
парусиной, которой заткнуты бреши. Но эта пустяковость объясняется
просто: нет ведь никого, с кем бы можно просто, пустяково беседовать, целый день треплешься по незнакомым и
чуждым людям, если видишь кого-нибудь из «своих», то на минуту, а дома остается
час какой-нибудь вечером, весь уходящий на быт. Утром еще труднее —
тысячи тех же мелочей. Вот я и точу лясы сам с собой, через тебя, осадная
тетрадочка, и подлинно это одно из больших утешений моих.”
А чуть позже, оглядываясь на предыдущие
записи, с непоколебимой уверенностью и верой в нужность затеянного им дела, АБ
заключает, как бы вдохновляя сам себя:
(15 дек.42)
“Все еще нахожусь под черным впечатлением от
перечтенной Первой Тетради. Фразы ее
выбрасывались на бумагу, как хрипы
умирающего — отрывисто, с длинными промежутками между ними, нечленораздельно. Но сейчас я уже знаю, что эта
Запись есть дело большое, есть подлинный, правдивый свидетель времен
неповторимых и когда-нибудь будут заслушаны
ее показания. Правда, язык ее станет понятен только после огромной
восстановительной моей обработки, ибо очень много в Записи есть лишь иероглиф и
символ.”
К сожалению,
так и осталось «иероглифом» многое не расшифрованное, на что просто не хватило
душевных сил. Но будем благодарны тому, что удалось донести до читателя. После снятия
блокады положение в городе остается тяжелым. Заболевает дочь Маша, у АБ
очередной упадок сил – когда самое страшное уже позади. Его дневник постепенно
кончается, сам собой:
(7 янв.44)
“Унылая
пустота на душе. Изредко приходит в голову, что надо записать в эту
тетрадку то-то и то-то, но вялый мозг не держит, и расхлябанные нервы
щетинятся, не давая сосредоточиться, и потом ничего не могу вспомнить, так и остается незаписанным. Воспоминания
и картины прошлого, детали прошлого
возникают в сознании с необычайной яркостью, тухнут быстро, сплывают, то
мучительно прекрасные, то режущие страданием.
Все поступательное в жизни моей закончено. Она въехала в тупичок, где ржавые рельсы покрыты буйной травой,
а впереди — барьер из толстых брусьев и длинная куча песка."
[Записью (13 фев.44) АБ подводит итог основной части
дневника:] “Кончаю
«Осадную Запись». Быть может, буду нотировать в эту тетрадь изредка что-либо
действительно примечательное, достойное
памяти в простой нашей повседневности. (...) Аминь.”
В целом всё повествование вращается, конечно же,
вокруг Пищи – как одной из главных ценностей в то бедственное время. Голодные
будни сменяются иногда настоящими праздниками. Однажды, после дневного пребывания в батальоне (АБ был призван на
военную службу, но Ленинграда не покидал) автор отправляется из части «в
самоволку», чтобы пойти к знакомым, к некой Евгении Леонидовне (Е.Л.),
муж которой обещал ему содействие в отправке на настоящий фронт переводчиком:
(22.6.42)
“После
обеда мощно спал 2 ч., в 5 митинг-доклад, затем ужин и сразу к Е.Л. Безумный
страх незаконности, но какая рекомпенция!
Божественный бараний суп. Неслыханная маринованная селедка, сочная, со
всяческой специей. Неслыханная порция рисовой каши, сладкой и разжаренной. Чай
с клюквенным экстрактом и натуральным
сахаром. Хлеб (1 кусочек уведен, все же [то есть, по-видимому, взят им для
своих домашних]) Великий
праздник Святой Пищи. Этот допужин я съел через какой-нибудь час после батовского [то есть ужина в батальоне] и безо всякого труда — вот мерило «достаточности» батпищи”.
Ощущать незаконность своих действий, по-видимому, вынуждены практически все,
кто, как Болдырев, самовольно отлучался из части, отваживаясь ходить по улицам
во время обстрелов или продавать носильные вещи и ценности – в обмен на хлеб. К
тому же АБ работал сразу на нескольких работах, получая паек в нескольких
местах, что тоже официально считалось незаконным:
(7 фев.43)
Куда мне с моими
допкарточками [...] приносящими с собой постоянный трепет попасться?
Для чего (и намеренно ли) АБ делает свой текст
нарочито макароническим? – В самом деле что-то зашифровывая в нем или просто
сам с собой забавляясь, щеголяя словечками, играя эрудицией? А если зашифровывая,
то от кого? или перед кем щеголяя? Ведь если бы дневник попал в «надлежащие»
руки, в нем, думаю, и так можно было бы найти достаточно улик для обвинений и
«посадки» владельца. Остается – только перед самим собой, с желанием себя
подбодрить? или все-таки зашифровывает, скрывая что-то от жены? – Она, как мы
видим, и сюда, в дневник, всесильно вторгается, читая его. Ей само занятие мужа
дневником кажется бессмысленным, чуть ли не противоестественным, она безусловно
осуждает его, но он от этого вести свою запись не прекращает:
(10 фев.42):
“Галя сейчас сообщила мне, что нашла и
прочла эту тетрадку. Ее вывод — крайняя
пристрастность и необъективность моя и крайнее лицемерие. По-моему, это
не так. Нет в этой тетрадке ни одного слова, ни одного мнения и порицания ее и
в оценке наших семейных ужасов, которые не были мной высказаны ей раньше,
вплоть до мнения расстаться, если выживем. Значит, лицемерие отпадает.
Пристрастность же — порок, с которым бороться почти невозможно, ибо его можно
видеть только со стороны. Но всегда я старался, чтобы не было ее.”
После того, как 4
января 1942 семья Болдыревых похоронила «дядю Сашу» (брата отца АБ), а 16
января – «дядю Жоржа», еще одного близкого друга семьи, в дневнике вновь
следует напоминание о той черте, через которую ни в коем случае самому
нельзя переступать:
(29 янв.42)
Роковая черта, через которую перешагнул
Саша! Она подсасывает к себе, как течение под устои моста. Чуть зазеваешься и
огромных усилий требуется, чтобы выгрести. Haarstraubend.
…жестокая
действительность прорывается в дневник в неприкрашенном виде. С самого начала
записей впечатление ужаса и буквальной непереносимости происходящего для
нормального сознания не покидает автора:
(8 янв.42)
“Когда
видел Сашин госпиталь (один из лучших недавно!) [тот госпиталь, где лежал перед
своей смертью дядя Саша] без света, без воды, без тепла, видел одну из
уборных, засранную в навал, холодную.
# Увидим ли конец всему этому? Пишу лишь о десятой доле того, что видел
и слышал. Город мертв, засыпан снегом. Трамваев никаких, тока, кажется, нигде.
Редко где в квартирах подымается вода”.
Замечательно по
напряженности эстетических и физиологических переживаний описание завтрака и
обеда в «Северном» («Северный ресторан» – место, где его после работы кормит
радионачальство):
(26 сен.42)
“С утра совершил
первое прикосновение к Великой Пище в «Северном». Миг, исполненный трепетом
переживаний. Завтрак был таков: 320 гр. крутой рисовой каши, в коей 10 гр. сливочного масла, большой кусок прекрасного сыру, чай с шоколадной (небольшой)
конфетой. За это не вырезали ничего. Обед там же: прекрасная лапша с грибами,
две не очень больших котлеты с 1/2 помидора и 120 гр. гарнира — тушеная фасоль.
Сладкий компот. Это все без выреза. С вырезом 40 гр. крупы и 10 гр. масла
давались также молодая картошка или тушеная фасоль. Все чисто, вкусно, вежливо
и сыто, т.е. сытая обстановка, без напряженного ожидания, голодных вспышек, без
вылизывания тарелок, без всего того мерзкого, унизительного скотского перед
«Дачей Пищи», которое во всех столовых, ученых и неученых, в которых участвоваешь сам всегда”.
–
Очевидно, что нарочито безграмотная форма «участвоваешь» вставлена сюда по
контрасту с предшествовавшими ей формами высокого стиля «прикосновение»,
«трепет» и т.п. – для передачи того унизительного лизоблюдства (буквального, а
нисколько не переносного), в котором самому АБ поневоле приходится принимать
участие. Просторечие тут оказывается эмоционально весьма выразительным.
Вот
что удивительно – во всех, даже в таких простеньких записях ощутимо влияние
литературы! И как будто неумолимая реальность все-таки преодолевается, в
конце концов отступая перед усилиями слова-творца, поэтической речи: такими как терзания глада или разжались щупальцы мороза или
еще одна из типовых в этом отношении записей:
(31 дек.41)
“Вернулся
домой веселый, полный предвкушения радости домашнего вечера и обеда. Но застал катастрофу
разразившейся: дядя Жорж потерял одну карточку, именно мою. Снова, как
тогда перед зеркалом в ванне, почувствовал
физически холодок близко разинутой могилы, щерящейся.”
– Жестокая действительность, облеченная в формы поэзии, становится человеку
более приемлемой, о ней становится возможно говорить и писать.
АБ все время ведет
свой скорбный мартиролог, то есть список умерших, и замечает для себя, по
поводу очередной из потерь:
(12 фев.42):
“Вся боль, все переживания тяжести этих
утрат еще впереди. Сейчас мы слишком близки
сами все от Черты, чтобы чувствовать по-человечески, за других, не
только за живот свой.”
По
его мнению, по-настоящему понять, представив себе, что произошло, возможно
будет только когда-то позже. Для того, может быть, и пишется дневник, чтобы
потом вернуться к записям, через определенное время, когда будешь способен
хладнокровно оценивать факты, отвлекшись от них – как от неких опытов над самим
собой, отойдя на необходимое расстояние?
Чаще всего в
дневнике сменяют друг друга разные эмоции – жизнь как бы застывает, фиксируя
себя в них: в одной и той же записи, например, автор передает свои впечатления
от прочитанной книги (он умудряется и в этой обстановке множество всего
читать), а
непосредственно вслед за этим – свою досаду на неразумные действия тещи:
(21
авг.42):
“Кончил «Росмерсхольм» Ибсена. Странный это
писатель: кажется, что вот вот будет
что-то необычайное, а получается дрянь. Безумная теща имела возможность
устроить свою водку за
5 м
.
дров, с доставкой, и отказалась, поменяв ее
на постное масло! Что мне делать с этой
грудой сумасшедших женщин?”
А вот регистрация собственного состояния АБ при выходе из
дистрофического кризиса и предостережение себе же на будущее:
(18 янв.42)
“Теперь у меня почти пропала слабость в
ногах. Правда, опыт показывает, что стоит затратить немного энергии и тонкая
пленочка квази-здоровья и силенки
сдергивается бесследно и несколько дней нужно, чтобы восстановить роковое
нарушение равновесия.”
В начале апреля
1942 г
.
АБ был мобилизован, призванный, наконец, в армию (на радиопеленгаторную
станцию, чего он сам добивался), но менее чем через месяц приходит домой –
похоронить умершую без него, от истощения, мать: к этому событию он будет
возвращаться в дневнике неоднократно. И еще одно развитие того же, самого
типичного для его дневника, сюжета, не относящегося так близко к самому АБ, но
и его боль затрагивающего, по ассоциации:
(8
мая 43)
“Вчера вечером умер мой старичок, уполномоченный
Института Востоковедения, Д.В.
Семенов. Ему было 53 года. После работы он отправился в Ботсад, где выделяли огородные участки. На обратном пути, перейдя мостик у высокого белого дома против
Петропавловской больницы (№ 8?), ему
стало худо, он присел на ступеньки. Скоро его должны были перетащить в
больницу, где он и скончался, не приходя в сознание. «Моя мечта, говорил он мне дня 3—4 перед тем,
дождаться Сережи и пожить вместе». И еще он мне несколько раз говорил: «Претерпевый
той спасен будет»”. [Прим.: претерпевший же до конца, той спасен
будет...» (Матф. X. 22).]
Через несколько дней АБ удается, вместе отпеть в церкви со «старичком» и свою
умершую ранее мать. Об этом он пишет:
(11
мая)
“Сегодня
похоронили старичка бедного моего. Весь день лил дождь. С гроба ручьями стекала
желтая краска. Машина везла двоих упокоившихся во веки — экономия бензина. 100
гр. табаку легко убедили зав. Серафимовским кладбищем в возможности
предоставить место на старом участке у церкви. Она — действующая, вся чистая,
светлая, горят лампады. # Мама,
родная, Вы ждали больше года этого отпевания. Оно пришло — простое, хорошее с торжественным пасхальным
напевом, Вы меня привели, значит, все-таки послушать его в этом году!
Священник сыпал на гроб горсть песку для каждого из новопреставленных и Ваш
песочек, родная, так на крышке чужого гроба и опустился в чужую могилку и
получилось, что я как бы все-таки похоронил Вас, родная, но в одну могилку с
новопреставленным Даниилом, которого в жизни Вы не знали никогда и не видели.
Кругом кладбища циклопические грядки, высокие и зеленые, уходящие далеко,
далеко. Это братские траншеи первой осадной зимы. В одной из них, в частности, лежит Кандауров. На двух, с краю, — проставлены
индивидуальные памятники с надписями, все честь честью. Символически? На данную
траншею? Если тогда и привозили кого-нибудь в гробу, то саперы, хоронившие
ленинградцев, заставляли выбрасывать из гроба. В траншею все ложились ровно —
ряд в одну сторону, ряд в другую, ряд на спину, ряд на живот и т.д. # После
похорон вдова угощала черным и белым хлебцем. Обратный путь пешком пролегал
через улицы бывшей Новой Деревни. Ее стопили (деревянную) в прошлом году.
«Наполеон в Москве» — разрушения всегда похожи друг на друга”.
– Вполне естественна здесь и метафорическая последовательность хода мысли – с
переходом от трагедии одной смерти к другой, к смерти родного ему человека,
которая лежит, как он ощущает, отчасти на его собственной совести.
(Нерассказанная в этой книге интрига излагается, как я говорил, в
предисловии второй жены Болдырева, написанном уже после смерти автора книги: по
ее мнению, АБ так и не смог простить себе того, что мать умирала на руках его
тогдашней жены, Галины Федоровны Граменицкой, с которой долго была в неладах
(как будто из-за этого через 3 года после войны сам Болдырев расторг брак с
ней). Фактически же разрыв между супругами, насколько можно судить по дневнику,
произошел или до него «дошло», он был «решен» еще за 6 лет до этого, за полгода
до смерти матери:
(31
янв. 42)
“Волнения, отбросившие укреплявшееся здоровьишко
сильно назад. Все шло прилично последние
дни, но утром сегодня — небывалый, сокрушающий, позорный прорыв всей
Галиной огромной, поистине страшной (в себе ли она? истерия?), ненависти. В конце концов, я понял, что рушится все и сказал ей: «Разойдемся, мы чужие». Это, значит,
свершилось. Дико, позорно, не так, как должно было быть, нелепо, не
вовремя, невыполнимо, наконец. Мы остались все друг с другом, на тех же
диванах. Значит, будем так жить дальше. Только бы выжить всем, вот о чем надо
думать, и только. Что за жизнь это будет? Эти события срезали радикально нашу
сопротивляемость, вот пока единственное
следствие мучительного дня”.
И действительно, оба они после этого еще долго будут оставаться буквально «на
тех же диванах»: ведь сделать ничего нельзя, люди заключены как в
концентрационном лагере, будучи вынуждены оставаться друг с другом, что бы ни
происходило. Будет, уже через полтора года после смерти матери, еще и аборт
Гали (15 сен. – 4 окт.43, последовавший после «праздника телесной радости»
29 мар.43). Но распутать этот сложнейший клубок личных отношений, находясь
извне, представляется совершенно невозможным. В «Записках блокадного человека»
Лидии Гинзбург сказано: Так болезненны,
так страшны были прикосновения людей
друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно было отличить любовь
от ненависти к тем, от кого нельзя уйти.
Уйти нельзя было — обидеть, ущемить можно. А связь все не распадалась.
С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.
Следующий, 23-й выпуск рассылки смотрите здесь.
ПОДПИСАТЬСЯ НА РАССЫЛКУ