Здравствуйте, друзья!

Продолжаем читать «Дневник обыкновенной девушки». Тетрадь вторая 5 сентября 1938 г. Думала начать с сегодняшнего дня, но потом решила: надо рассказать о всех трёх месяцах. Они – крутой перелом в моей жизни. Сдала экзамены я более, чем удачно, - только по алгебре «хорошо», а по всем остальным «отлично». И вот экзамены сданы, а мы сидим. Папа писал, что приедет прямо в Хвалынск, а никаких известий от него нет. Посидела я , поскучала и решила ехать в лагерь. Райком назначил даже жалованье. Простились с Гришей на лето, как прощаются любящие друг друга люди. Обстановка в лагере с первых же дней ошеломила меня. Работа оказалась адски трудной. Ребята – народ капризный, и для работы с ними надо нервы иметь воловьи. На первых порах я даже плакала. И не только мне было тяжело. Тяжело было и Коле. Общая работа, общие горести и печали сблизили нас и сделали друзьями. Он сначала был в хороших отношениях с Ахметовым и Шульгиным, но потом поругался с ними. Я сказала ему: «Помни, Коля, что здесь у тебя среди ребят, даже среди комсомольцев, нет, и не может быть друзей. И помни: только я тебе буду лучшей опорой в трудную минуту». Мы были одиноки среди неорганизованной, недисциплинированной массы ребят. Начальник – тряпка и тюля, его помощница Валя тоже мало что делала. А комсомольцы Ахметов и Шульгин вели себя хуже пионеров, разлагали их и срывали нашу работу. В первой смене только Жора Живов более или менее работал, а вернее, не мешал работать. Срывы линейки, уход на футбольное поле, гулянье до часу ночи, дрянные песенки – всё это обыкновенные вещи для Шульгина и Ахметова. Под конец Шульгин вёл себя в высшей степени похабно. Его роман с Шурой Фёдоровой известен был всему лагерю и грозил вылиться в большой и скверный скандал. Этих дрянных мальчишек, особенно Ахметова, я буквально возненавидела. Измучилась я за первую смену порядочно. У меня в отряде октябрят было двадцать человек, почти все мальчики – сущие бесенята. Из одной школы нам дали самых отборных хулиганов… Вся первая смена прошла, как тяжёлый безобразный сон… И я была очень рада, когда за два дня до закрытия меня послали в Москву для приёма вещей второй смены. А дома, когда я пришла, меня ударили обухом по голове: папа арестован. У меня закружилась голова, я ошалела и почти в полубреду написала Лене такое письмо, что она его немедленно сожгла. Дома у нас такое состояние, будто мы ждём какого-то нашествия. Я решила: еду опять в лагерь и теперь уже с определённой целью – нужны деньги. Старшим вожатым назначили Николая Мазия – замечательного парня. Дисциплину он с первых же дней поставил хорошую, и работать стало легко. Из старших ребят во вторую смену оставили только Живова и Лукьянова. Лукьянов стал моим помощником, а Живов – в первом отряде у Лёши. У меня в отряде было двадцать пять человек, и работать с ними было очень хорошо. Именно эта работа и просто все мои ребятки спасли меня от мрачного отчаяния и непонимания того, что произошло с отцом. Многих ребят я полюбила и долго, или даже совсем никогда, их не забуду. Вот – милая Галочка! Это самый маленький человечек в нашем лагере – девочка в красном платьице с крылышками. Личико кругленькое, розовенькое, глазки большие. Как костёр, так она тут как тут. Любимица всего лагеря и Коли Мазия. Но, когда Коля звал её, чтобы приласкать, она с криком бежала ко мне: «Хочу к Нине. Я Ниночку люблю!» Я её тоже очень полюбила. В первой смене была у меня любимица Женя, тоже малышка. Да нет, все они мне стали дороги, и сейчас передо мной стоит целая вереница лиц. Помню их всех, все фамилии, имена, характеры, и ни о ком не вспоминаю с плохим чувством. Элла, Света, Майя – мои значкисты, уехавшие из лагеря с двумя значками на груди и с подарками. Вова был переведён в пионеры. А татарин Коля из первой смены – желтоглазый мальчуган, поющий тягучие татарские песни! Помню ночь у костра. Я сижу одна в лесу, а Коля, Юра и Вова спят в маленьком шалаше. Шагах в шестидесяти – большой шалаш второго отряда. Там Ахметов, Живов и все остальные. Там весело, шумно, а у нас тишина. Я сидела так всю ночь, и моё одиночество нарушали только дозорные, ходившие с палками и «сторожившие» наши шалаши. Они приходили, ели картошку и уходили снова в тёмный, таинственно настороженный лес. Они немного боялись, но мужественно скрывали это – смелые, хорошие ребята! Встаёт в памяти чёрный темноглазый мальчуган в красных трусиках с восточным складом лица. Он хорошо рисовал, но часто плакал. Его ребята не обижали, они его любили, но своими проказами мешали ему спать, и он, уткнувшись в подушку, плакал. Я его очень любила. Из первой смены больше всего его да Женю. Жил он в лагере два месяца, и ни разу я с ним не поссорилась. Он милый мальчуган и хороший художник. Почти целый альбом заполнил своими прекрасными рисунками… Ко мне относились очень хорошо. Даже некоторые мальчишки звали Ниночкой, не говоря уж о девочках. Но переезд в Москву всё нарушил, весь мой летний покой. Во-первых, плохо вышло с Леной. Она сдавала экзамены по физике и геометрии, и опять провалилась. Её оставили на второй год. Я была у Татьяны Александровны и при объяснении с ней расплакалась. С Гришей поговорили по душам и решили, что мы были и останемся друзьями. 7 сентября. Какой зловещий мрак окутал мою жизнь. Арест отца – это такой удар, что у меня невольно горбится спина. До сих пор я держала голову прямо и с честью, а теперь… Теперь Ахметов мне может сказать: «Мы с тобой товарищи по несчастью!» И подумать только: я его презирала и презирала его отца – троцкиста. А сейчас меня день и ночь давит кошмар: неужели и мой отец враг? Нет, не может этого быть, не верю! Это ужасная ошибка! Мама держится стойко. Она успокаивает нас, куда-то ходит, что-то кому-то пишет и уверена, что недоразумение скоро рассеется. В школе у меня всё благополучно. Нашему новому комсоргу Нине Андреевне я сообщила о своих семейных делах. Она успокоила меня и посоветовала не падать духом, не отчаиваться. Мне опять дали отряд, хотя я, ссылаясь на своё положение, решительно протестовала. Часто езжу в райком на курсы вожатых, что отнимает много времени. Как спасение от мрачных мыслей и настроений, вспоминаю прошедшее лето, лагерь и своих маленьких друзей. Гриша мне писал редко, и письма его мне не нравились. Не умеет он писать писем. Разлука лучше всего выявляет отношения между людьми. Когда я почувствовала, что вспоминаю больше Лену, чем Гришу, то решила, что весной у меня был обыкновенный любовный бред девчонки. От этого бреда помогла освободиться деревенская обстановка, работа с ребятами, общение с другими комсомольцами и арест отца. Я почувствовала себя очень одинокой без отцовской крепкой руки. Сейчас ночь. А в лагере это было лучшее время. Одно место там у нас было очень хорошее: по дороге в деревню Аксенки есть маленький деревянный мостик. Облокотившись на перила, мы смотрели на луну, на падающие звёзды, слушали далёкое пение петухов. В небольшом озерце квакают лягушки, да в траве неутомимо трещат кузнечики. Кажется, что мы, два-три комсомольца, одни во всём мире. И охватывает нас непередаваемое странное чувство грусти и печали о чём-то невозвратимом или недостижимом, ожидание чего-то тревожного или радостного… Да, ночь нас вознаграждала за суматошный, крикливый день… А сейчас точно верёвка затягивается вокруг горла, такое отчаяние нападает, что нет сил встряхнуться, разогнуть спину и смело посмотреть людям в глаза. И вздохнуть глубоко и радостно… 10 сентября. Дома какое-то запустение, мрачное молчание, никто ничего не делает. Бабушка плачет – наш отец был её лучшим зятем. Он же был другом её мужа (нашего дедушки), погибшего в гражданскую войну. После гибели дедушки папа не порывал связи с его семьёй и вскоре, ещё во время войны, женился на маме. И в довершение всего нет сведений о дяде Илюше. Он должен был уже приехать из Забайкалья и пропал. Мы все решили, что и он арестован… Мама ищет работу. За спиной папы мы не знали нужды, а теперь всё затрещало… Мне поделиться горестями не с кем. Лене, кажется, не до меня: она что-то переживает, но мне не говорит, скрывается от меня, как улитка, в свой мирок… А у меня сосущая тоска. И всё противно или безразлично. Вчера я, Лена и Жора были в Малом театре на пьесе «На берегу Невы». Очень хорошая пьеса и играют хорошо, а я смотрела с холодным безучастием. С Гришей, кажется, скоро поругаемся. Виноваты оба. Он держится ближе к Лене, меня зовёт «Нинка». Я же вспыхиваю от любого слова, которое мне не нравится. Трещинка между нами становится всё шире и глубже. Таков уж мой характер: ночью буду плакать, проклинать себя за резкость, вспыльчивость, а утром вести себя ещё резче и грубее. Дикий характер… Правда, мне кто-то сказал, что облик и характер у меня азиатский. Вспоминаются рассказы папы о наших предках по отцовской линии. Прадед папы, крепостной, страшной силы человек, бежал из рабства. Был в разбойничьей шайке, а когда пробирался на Дон, его поймали. При поимке он сломал одному руку так, как обычно ломают палку. Другому так вывихнул – почти оторвал руку. Но его всё же связали, отхлестали плетьми до полусмерти и передали барыне. Барыня тоже, видно, была под стать своему крепостному – она так обломала его, что он стал у неё… палачом для своих же односельчан. Дед папы, мой прадед, тоже был сильный, негнущийся человек. Он женился на дворовой девушке. Однажды барыня присылает за его женой – лучшей кружевницей в поместье. Прадед её не пустил. Барыня вызвала его к себе. «Ты почему не присылаешь жену?» - спрашивает барыня. «Она моя жена и должна смотреть за хозяйством и детьми». У барыни была палачиха – тётка прадеда. От её удара сваливались самые здоровые мужики. Барыня приказала палачихе-тётке наказать непокорного племянника. Тётка влепила ему оплеуху, но племянник устоял и, в свою очередь, так ответил, что тётка замертво отлетела в угол. Затем прадед вытащил из-за голенища (он был столяр) стамеску и разогнал из усадьбы и господ и дворню. После этого барыня не тревожила прадеда. Наш дед, отец папы, в молодости тоже был буен. Он сжёг именье барина, с которым поругался из-за оплаты рабочих, чуть не удушил управляющего. Он принимал участие в революции 1905 года и в гражданской войне. Папа полушутя говорил, что в нас бушует славянская кровь с татарской закваской. «Да, скифы – мы… с раскосыми и жадными очами…» А теперь все молодые Костерины – и мой папа и дядя Миша – якобы враги народа. Да разве я, их дочь по плоти и крови, могу этому поверить?.. 13 сентября. Лена рассказала мне о себе. Гриша сказал ей: «Я вырвал старую любовь из сердца с корнями и люблю тебя, хотя и не очень сильно». Лена поддалась и написала ему послание о том, что любит его. Я невольно расхохоталась и сказала Лене, что так легко разлюбить одну и полюбить другую девушку нельзя – это глупости. Ну кто говорит девушке, что любит её, но немножко?! Дурак Гришка, а Лена не понимает, что он просто «играет». 14 сентября. Вчера было комсомольское собрание. Принимали Мирона по рекомендации Гриши. Гриша расхвалил его. Уже Жора спрашивает: «Кто за?» Я останавливаю его и требую, чтобы ещё кто-нибудь высказался. Шурка стал меня одёргивать: «Всё хорошо, прекрасная маркиза!» Но я выступила и говорила очень горячо. Меня поддержал Жора, и в результате Мирона приняли только кандидатом. «Зачем увеличивать число плохих комсомольцев в нашей организации?» - говорила я. И напала на тех, кто безобразно вёл себя в лагере. Шульгина я назвала «нахальным типом». Ахметов сидел бледный и злой. Нет, хотя отцы наши и арестованы, но я тебе не товарищ! Я научилась хорошо говорить, не боюсь массы, слова как-то сами сливаются в хорошие, крепкие фразы. 16 сентября. Ахметов и Шульгин очень мило здороваются. А я вплотную взялась за работу в отряде. Вчера имела серьёзный разговор с сестрёнкой Лелей. Маму вызывали в школу из-за её поведения. Мама расстроилась и плакала. Вечером, когда я пришла из школы, поговорила с Лелей. Я сказала, как сейчас всей нашей семье тяжело из-за ареста папы. Наши дела настолько плохие, что очень может быть, что ей после седьмого класса придётся работать, а не учиться. Леля разревелась. А её преступление: она бросила в учителя цветком! Сегодня пошла в читалку заниматься по немецкому, но читалка оказалась закрытой. Решила позвонить Грише. Он пригласил к себе. Я пошла, но потом пожалела: каким холодом встретила меня его мать! Еле процедила сквозь зубы: «Добрый день». А он после занятий даже не проводил меня, как делал это раньше. Это уж совсем не по-дружески. 20 сентября. Говорили вчера с Леной о многом и, конечно, о Грише. Мне обидно, он точно намеренно подчёркивает, что мы не больше как друзья. Он говорит со мной только о пустяках и явно избегает меня. Лене надоела его игра. Она в последнее время стала поддаваться влиянию Тамары. Недавно они вместе не пришли в школу – опоздали и весь день просидели у Тамары. Мать Лены пришла в школу и переполошила всех. Вышла некрасивая история. Татьяна Александровна тоже разругала Лену. Какая же она слабовольная и как легко поддаётся влиянию таких людей, как Тамара – девушки, которая мечтает только о пустой, легковесной, мишурно-красивой жизни. А я очень люблю Ленку, люблю как-то особенно тепло. Втайне лелею надежду, что мы будем друзьями на всю жизнь. Я считала, что мы очень разные, а теперь думаю: несмотря на все различия, мы очень одинаковые. Вчера у меня был радостный подарок: одна из моих лагерных любимиц Элла прислала письмо. Своими каракулями она просто привела меня в умиление! 25 сентября. Решила – каждый выходной день буду ездить на стадион. Вчера провела там четыре часа: бегала, прыгала, гребла, каталась на велосипеде и бросала гранату. Сдала греблю и прыжки в высоту. День прошёл замечательно. Вечером позвонила Грише – узнавала об уроках. Разговорились, и он предложил мне свой велосипед. Я поблагодарила… 26 сентября. Какая же я дура, как презираю себя за то, что звонила Грише два раза. Он, конечно, был дома, а мне отвечали: «Дома нет». Он, вероятно, думает: «Вот, мол, привязалась!» А сегодня он вдруг даёт мне записку, в которой предлагает свою дружбу, видя, что у меня друзей «недостаточно». Сначала я чуть не расплакалась, а потом рассвирепела и написала грубый и резкий ответ. И ещё одна неприятность: Лена уходит из нашей школы. Отец перевёл её в другую. Я очень расстроилась… Вообще моё моральное состояние ужасное. Последнее время со мной творится что-то очень неладное. По химии мы проходим хлороформ, и против моей воли вдруг мелькнула вороватая мысль: хорошо бы покончить всё разом. Я поспешно оборвала себя, заставила думать о другом… 2 октября. Осень. Туманная слякоть. Где-то сейчас папа? Что с ним? Что-то грустное и печальное играют на скрипке. Думаю о этих тоскливых днях своей жизни. И жизни ещё не было, а уже думаешь: стоит ли дальше жить? Обрываются и дружеские связи. На днях Жоржик, с которым подружилась в лагере, позвонил, и мы пошли с ним гулять. Вела себя скверно: обрывала его, дерзила, и ни за что обидела. Записка Грише тоже довершила разрыв: он отворачивается от меня. Чувствую, что, если бы я захотела, всё могла бы исправить. Но не могу. Я делаю всё наперекор тому, что хочу. Подхожу к нему с одними словами, а говорю обратное. Что это такое, почему? Мне жалко и Жоржика. Хочется взять его за плечи и по-дружески попросить не покидать меня. Я его крепко обидела, но не могу исправить отношений. Лена уже два дня учится в новой школе. Ей там нравится. Я сильно скучаю по ней, мне не хватает её. В эти дни особенно остро ощущаю, что больше у меня никого нет, что она единственный друг… и тот не рядом! Вчера было комсомольское собрание. Целая дискуссия разгорелась о Кирьяке, о комсомольце со змеиной гибкостью, с волчьей хваткой и беспринципностью спекулянта. Я и некоторые другие выступали против него. Но он вышел обелённым. «Фактов нет, Нина, а факты – вещь упрямая!» - сказал он мне после собрания. Он выбрал себе удачную специальность – юридическую. Все обвинения ловко отклонил и отвёл. Оказался лучшим и прекрасным комсомольцем. Хитрый и ловкий человек. И, как один писатель назвал таких людей, головоногий! Когда он станет юристом, то он может стать опасным врагом нашего социалистического общества. 7 октября. В груди каменная тяжесть. В таком настроении я себя плохо сдерживаю и могу сделать что-нибудь нехорошее. Зашла я к Татьяне Александровне. Она наговорила мне таких вещей, которые меня ещё более убедили, какая я скверная и мерзкая. Вчера позвонила Грише и попросила прийти в читальню. Он пришёл. Из читальни проводил. А сегодня позвонил, и мы катались на велосипеде. Он очень спокоен. Я не заметила в нём ни волнения… ни чувств. Вчера у нас были моменты, когда наступало тяжёлое пустое молчание. Между людьми близкими молчание часто бывает выразительней слов. А у нас – пустота. А почему меня это волнует? Я же оттолкнула его? Или я действительно чудовище, которое старается влюбить в себя, а потом грубо от себя отталкивает? Права Татьяна Александровна, подозревая во мне нехорошие черты. Но всё это выходит не намеренно, я не хочу делать того, что делаю. Почему же так получается? Мне иногда даже страшно становится… Я говорила ему, что мне нужна дружба и поэтому отвергла его любовь. Перед тем, как сесть за дневник, я говорила себе: «Я люблю его». Но боялась написать это, потому что тотчас же появится: «Я не люблю его». А он что же - игрушка, волейбольный мяч? Может быть, я теряю очень-очень большое, но надо отойти в сторону! Зачем я живу? Что впереди? Страшно подумать, что за какие-то несколько месяцев со мной произошло так много тяжёлых переживаний и так страшно они меня ломают. А время ползёт, как долгая бессонная ночь – мучительная, липкая ночь без сна… Случайно подвернулись под руку его стихи, написанные ещё весной: Сегодня вечером осенний ветер воет, Бросает капли дождика в глаза. Сегодня мы последний раз с тобою Последние произнесли слова… Читаю эти строчки, и капли слёз падают на них… 8 октября. Знал бы ты, как я тебе благодарна! Маленький знак внимания – а как он меня обрадовал! Вчера он предложил мне кататься, а сегодня ещё раз напомнил – могу взять его велосипед и кататься с Жоржиком. А я отказалась; поистине во мне сидит бес, и он не даёт мне спокойно жить. Прочитала Гёте «Торквато Тассо». Поэт Тассо говорит Элеоноре, что его слова и поступки противоречат его желаниям. Целые строфы вливаются в меня и без труда запоминаются: О, если б люди были между вас, Которые ценить умели б женщин, Умели бы почувствовать, постичь, Какое в сердце женщины таится Чистейшее сокровище любви И верности… 9 октября. Вчера была с Гришей в читальне. Я читала Блока. Понравился мне эпиграф к статье «Ирония»: Я не люблю иронии твоей. Оставь её отжившим и нежившим, А нам с тобой, - так горячо любившим, Ещё остаток чувства сохранившим, - Нам рано предаваться ей. (Некрасов) Сегодня мы бродили по Москве. Я некстати сказала: «Я иногда боюсь себя понять». Он спросил, что это значит. Я не захотела разъяснять – боюсь перейти на интимность. Последнее время полюбила стихи. Читаю их вслух перед невольной слушательницей – сестрёнкой Лелей. Она их слушает, но не понимает, ни стихов, ни меня! Пусть светит месяц – ночь темна, - Пусть жизнь приносит людям счастье, В моей душе любви весна Не сменит бурного ненастья. Прочла недавно Герберта Уэллса «Любовь и мистер Льюишем». Этель! Хорошее описание начала, прогулок, любви. Из всего этого поняла, что надо быть осмотрительным при женитьбе. Не дай бог попасть на такую пустоту, как Этель! Бедный мистер! Ему страшно не повезло в жизни: такие благородные замыслы и такой печальный финал. Виноват сам – по мнению Уэллса. Жизнь – игра. 15 октября. Ну, наконец-то можно отдохнуть – только что провела сбор, посвящённый двадцатилетию комсомола. Прошёл хорошо, ребята довольны. Пьеса «Под маской верности» понравилась всем. Коля играл замечательно – прирождённый артист. Остальные играли тоже неплохо. Женя и Ахметов аккомпанировали и очень помогли. Была Нина Андреевна, Валя, родители. Всем очень понравилось… Гриша работает над газетой. Ему 17 октября выпускать, а ничего ещё не готово. Соскучилась по Гришке, давно мы с ним не гуляли – некогда, а вернее, он не хочет. Я его сейчас люблю! Вчера, позавчера, сегодня! Может быть, будут дни, когда я буду думать о нём с раздражением, но сейчас люблю, люблю! 19 октября. Позавчера был вечер. Были артисты – чеченцы и ингуши из консерватории и оркестр. Газета Гришина вышла в самый последний момент. Весь вечер для него прошёл мимо. Домой пошла с Леной и Петей. У троллейбуса догнал Гриша. С ним ходили по Москве до трёх часов ночи. Вчера были в читалке. Я читала Гёте, он делал задачи. Странно – при такой напряжённой жизни, при таких настроениях, отметки у меня отличные, общественная работа идёт хорошо… 24 октября. Двадцать второго октября состоялись перевыборы комитета. Ждала этого дня с нервной дрожью. Я, конечно, хотела войти в комитет, но была в полной уверенности, что меня провалят при выборах или просто отведут. При обсуждении списков я заявила себе отвод – отец арестован. Однако Ахметова (у которого тоже отец!) отвели, а меня оставили. При голосовании я из 34 получила 29! Только Гриша меня обскакал: 30 голосов! Остальные собрали по 23 – 24 голоса. При распределении обязанностей мне дали культмассовую. 25 октября. Вчера у меня произошло маленькое столкновение с Глебовой, и это натолкнуло меня на мысль описать девочек нашего класса. Нравы и типы десятого класса. В десятом классе дружбы между мальчиками и девочками нет. Нельзя сказать, что они чуждаются друг друга, не говорят и не играют между собой. Нет, но жизнь мальчиков и девочек катится каждая по своему руслу. Мальчики кажутся более цельной группой, и мне пока трудно разбить их на подгруппы. Девочек же я делю на три группы: «болото», «барышни», и «комсомолки». «Болото» - это Светлова и её компания. «Барышни» - это Глебова и ещё две девочки. Мало кто из девочек из «болота» хорошо учится, но и других интересов у них нет. Школа их не увлекает, общественная жизнь для них непонятна и неинтересна. В школе они сплетничают, дома, видимо, их тоже занимают только сплетни кухни и базара. К «барышням» они льнут и втайне завидуют: «Почему и я не могу быть такой?» Если бы у них была возможность, они стали бы «барышнями». Но некоторых, как  например, Семёнову и Михайлову, можно было бы из «болота» перетянуть в «комсомолки». То, что они в «болоте», несомненно, вина нашей комсомольской группы. Светлова же – сплошное тупое упрямство, Федорова – идеальный образец глупости. «Барышня» Глебова. Волосы завитые, ручка у портфеля оторвана. Два часа торчит в парикмахерской, а задачи делать некогда. «Стыдно в наши годы ходить на низком каблуке!» Заметишь ей: «Может быть, у Тоси другое понятие о стыде!» И тогда она начинает грубить: «Я не с тобой говорю!» На мальчиков своего класса, вернее, своего возраста, обращает мало внимания. Метит выше. Светлана желает жизнь провести «так красиво, чтобы было что вспомнить» (о какой «красоте» она говорит, можно догадываться). Оглоблина ругает мальчиков ослами и дураками, а сама только тем и занята, чтобы нравиться мальчишкам. Волосы взбитые (перманент), чулки рваные, юбка узкая (модная!), круг интересов тоже узкий, как юбка. Из «барышень» мне больше всего нравится Галя. Если её вырвать из под влияния Оли и Лизы, она могла бы стать хорошим человеком. Наша комсомольская группа девочек ближе к мальчикам. Отношения с ребятами дружные. На некоторых комсомолок оказывает влияние «болото» и «барышни». Катя хорошая, умная девочка, но в ней большой избыток либерализма. Долгинская – умная, прямая, но её тоже весьма увлекают перманент, лакированные ноготки, узкие юбки… 27 октября. Ночь. Тишина. Затихает гул Москвы. Пора спать, но передо мной Горький – «Дед Архип и Ленька». Прочла полстраницы и схватилась за дневник. Так живо, так ясно представилась картина – дед и Ленька на берегу Кубани. И тут же своё – в пышной зелени берега Волги у Хвалынска, белые песчаные отмели... Никогда, может быть, я не увижу этой чудной реки, и никогда не забудутся наши маленькие, но милые, простые и чудесные приключения... Я, Леля, папа и художник Коля вышли на лодке в большое «кругосветное» (вокруг острова) плаванье. На песчаной косе заночевали. Пылал костёр. Огненные блики плясали на волнах. Волга, огромная, могучая, несла свои воды к далёкому морю. Из-за поворота появился пароход, сверкающий огнями, шумно вспахал Волгу и исчез вдали. Только в воздухе нежным дыханием ветерка разносило над Волгой какую-то печальную музыкальную фразу и песенную грусть... И папа тихо запел: Выдь на Волгу: чей стон раздаётся Над великою русской рекой? Этот стон у нас песней зовётся – То бурлаки идут бечевой... И был изумительный рассвет, когда по могучей груди Волги вспыхивали и гасли алые огни... Нам тогда пришлось немало потрудиться, но только Коля не брался ни за весло, ни за шест. И папа шепнул мне: «Коля – барич, боится ручки натрудить...» Вспоминаю ещё, как мы втроём – папа, я и Леля – тащили нашу лодку против течения. Дул сильный, как говорят здесь, «верховой», ветер. Грести против течения и ветра было невозможно, и пришлось тянуть лодку бечевой. Поминутно проваливаясь в ямы, вся мокрая, продрогшая, иду берегом. Потом меня сменяет папа и тоже тянет лодку до тех пор, пока во мне совесть не заговорит: он ведь первый не скажет... Частенько папа таскал нас на рыбалку. Мы брали с собой удочки, хлеба, картошки и уходили далеко-далеко. Разводили костёр. Но картошку печь нам папа не доверял – он сам производил это священнодействие: с серьёзным видом разгребал золу и укладывал картошку... А наши вылазки в сады, леса, а шесть дней на лодке по Волге – триста километров! Не забыть никогда этих двух лет на Волге... и отца... Но вернусь к деду Архипу и Леньке... 30 октября. Когда-то была у меня подружка Паня. Это было время, когда моими подружками были самые худшие девчата в классе. Катька, Панька, Валька, Сима... С Панькой я была дружнее всех. Упрямая до чёртиков. Вызовут к доске, а она молчит. И урок знает, а молчит. Из нашей компании она враждебней всех относилась к мальчишкам. С ребятами никогда не разговаривала и только ругалась, за что её звали «щучкой». И точно – она была похожа на щучку: худая, с длинным острым носом и вытянутыми губами. У нас было целое звено таких девчат, и я была его вожаком. Учились мы все плохо. Я лучше всех, но дальше «удов» не вылезала. Звено моё в общественной работе участия не принимало, а на переменах дралось с ребятами. Колотили их сообща, всем звеном. Сидели мы на последних партах, на уроках болтали. В школе мы нехорошими словами не ругались, но вне школы мы самые разухабистые: звонить в подъезды, кататься на трамвайных буферах, прицепляться к ломовикам, скверно ругаться – вот наши занятия. Панька на улицах была самой боязливой, но в школе её резкий звонкий голос звучал на всех этажах. Мы с ней сидели на последней парте – я тогда хорошо видела. Когда зрение стало портиться, пересели на одну парту ближе. Но потом зрение ухудшилось ещё больше. Я прошу её пересесть ближе, она отказывается, а помогать мне читать на доске не хочет. Тогда я ушла от неё на первую парту. В житейских делах Панька была опытней меня. Я росла очень наивной и глупой. Панька часто смеялась надо мной, разъясняя мне всякие скабрезности. С мальчишками мы никогда не заигрывали. Мы их лупили – так определялись наши отношения. Панька была болтлива, криклива, писклива. Она очень заботилась о своей внешности, но дома у неё всегда мерзость запустения. Училась она плохо и из седьмого класса ушла. Поступила работать, и внешность стала изменяться: шапка со лба съехала на бок, волосы стали виться, появились модные платья, губки порозовели. Да и вообще она похорошела, пополнела. Кривые ноги и те выпрямились... Я предупреждала её, чтобы она не скатилась до бульвара. «Нина, кому ты это говоришь!» Сегодня вечером зашла к ней. Дома нет, на работе. Посидела, поговорила с матерью. Мать её грубая, крикливая женщина. Ругается матерно, делает неприличные жесты. Паньку ругает: «Сволочь, выдра рыжая, ей бы...» Жалуется, что Панька её называет «психой». Денег ей Панька не даёт. В комнате у них кислый, противный запах, грязно. Кровать одна, и спят все вместе. Вместо наволочки на подушке какая-то грязная полосатая тряпица. Так живёт Паня. А одевается хорошо, с бульварным шиком. Живёт, как зверь. Попросила у матери бумаги. Она еле нашла клочок – обрывок географической карты. Написала записку, просила зайти. Зачем я к ней зашла? Интересно, что из неё получается. Часто встречаться не хочу, но понаблюдать неплохо. Мне жалко Паньку – катится она по наклонной плоскости. Были мы когда-то подружками, одинаковыми хулиганками, и как резко разошлись наши дорожки, как многое нас разделяет! Сегодня пришла ко мне Лена. Зашли с ней к Татьяне Александровне. От неё, прихватив Гришу, пошли в Музей изящных искусств. Люблю этот музей – сюда первый раз пришла с отцом, и с тех пор я чувствую себя здесь очень хорошо. Вчера Гриша меня проводил домой, а зайти отказался. Я его тащу, ругаюсь, а он: «Когда ты злишься, ты такая хорошая!» Хорошие у него глаза – голубые, умные... А вокруг нашей семьи вихрем вьются злые духи: получили письмо от дяди Ильи. Сидит в тюрьме и просит посылку. Бабушка расстроена, мама злится и ругается, будто мы в чём виноваты. Ругает она и отца... А у меня и тени сомнений нет, что отец ни в чём не виноват. 31 октября. Читаю Горького «Супруги Орловы». Люблю Горького. Читаю, перечитываю и опять перечитываю… Вчера читала Блока – «Интеллигенция и Революция», «Религиозные искания и народ». «Русской интеллигенции – точно медведь на ухо наступил: мелкие страхи, мелкие словечки. Не стыдно ли издеваться над безграмотностью каких-нибудь объявлений или писем, которые писаны доброй, но неуклюжей рукой? Не стыдно ли гордо отмалчиваться на «дурацкие» вопросы? Не стыдно ли прекрасное слово «товарищ» произносить в кавычках?» «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию». Крепко сказано! 1 ноября. Странное ощущение какой-то грядущей ещё более тяжкой беды для нашего семейства. Часто вижу во сне отца. Сегодня видела. Будто приехал – чужой, мрачный и… в галстуке. Он никогда так не одевался… Проснулась – и так горько и тошно стало, что в пору завыть по-волчьи… 2 ноября. Только в книгах нахожу покой. Каждую свободную минуту отдаю книгам. Прочла «Но пасаран» Эптона Синклера. 4 ноября. Он прямо сказал мне, что не любит меня. Более того – он меня не понимает. Он заподозрил меня в том, что я люблю Колю Щеглова. Ну, это уж чёрт знает что! Я как-то утверждала, что Щеглов из тех – «рождённый ползать – летать не может». И вдруг Гриша преподносит мне Щеглова, как мою любовь! Я возмутилась, но решила молчать. Больше того, бесёнок дёрнул меня за хвост, и я сказала: «Да, нравится!» Ушёл Гриша в полной уверенности, что это правда. А я его, дурака, люблю! Что же делать? Сказать ему? Но не могу же я навязываться ему со своей «любвишкой»! Нет! Пусть буду мучаться, но не буду впутывать в свою внутреннюю путаницу ещё и Гришу. Постараюсь уйти в работу и книги, чтобы меньше было времени психовать. Хотя и так у меня время загружено до отказа. Кроме того, что имею по школе и комсомолу, взяла урок – учу мальчишку, деньги зарабатываю. Прихожу домой только к 12 часам ночи… Читаю Горького «На дне». Жуткая жизнь… 7 ноября. Вспоминаю Лену весной этого года. Точно так же хожу и я. Язык будто связан, голова не работает, делаю всё, как в тумане. Стараюсь бегать, работать, читать, а оно не забывается. Я стала скучная и сама себе противная. Я скучная, а он весёлый. Он смеётся весело, смешит весь класс, а у меня даже смех судорожный, нехороший… Спасают только книги и театр. Читала Анатоля Франса. Очень своеобразный писатель. Язык чёткий, сжатый, большое чувство юмора. Высмеивает существующее положение вещей, но будущего не представляет… В филиале Большого была на «Фаусте». Сначала понравилось. Надо забыть «Фауста» Гёте и тогда поймёшь «Фауста» в филиале. Здесь Фауст – сластолюбивый старец, связавшийся с Мефистофелем только потому, что тот вернул ему младость… Самое лучшее в этой постановке – музыка. Особенно арии «Люди гибнут за металл», Дверь не отворяй», очаровательный вальс и много других мест. Мефистофель (Пирогов) изумителен, Маргарита (Баратова) старовата, Фауст (Жадан) толстоват. Это портит впечатление. 20 ноября. Позавчера была в Художественном на «Любови Яровой». Сюжет не нов, затрёпан, но постановка хороша. Образ Любы, сильной женщины, сделан хорошо, запоминается. Вчера собрался литературный кружок. Пришёл Гриша. Я читала Козьму Пруткова. Я была возбуждена, и доклад прошёл хорошо, весело и явно всех увлёк. Моё предложение о выпуске литературного журнала было принято. Хотели меня выбрать в редколлегию, но я отказалась. Вечером позвонил Гриша и пригласил к себе. У него Лена. Пошла. На улице свежий весёлый снег, а пришла – язык точно прилип. Когда пошли домой, немного разгулялась, повеселела. Лена не понимает, что со мной, и сердится. 25 ноября. Была в Театре Красной Армии – «Мещане». Очень сильная пьеса. Многое в нашей жизни похоже на жизнь «мещан», хотя пьеса Горького написана давно. Бороться с мещанством надо, и буду бороться. Мещанством, как болотом, втягиваются не только люди недалёкие, но умные и культурные… 26 ноября. Наш комсорг Нина Андреевна молодец. Хотим устроить в школе переворот: директора выселить. Вот нахал: у него есть квартира, а он ещё в школе занял три комнаты. . Весьма противная личность наш директор. 27 ноября. Такое ощущение, будто приняла холодный, освежающий душ. Сегодня я и Гриша пошли к Нине Андреевне. Беседовали, как всегда теперь бывает: он говорит, я молчу. И что за чертовщина – нападает какая-то оторопь, язык связан и вся как будто цепенею. Когда Гриша ушёл, я разговорилась с Ниной Андреевной. Она рассказала о себе, о своей учёбе, о матери. Я восхищаюсь ей, она становится для меня идеалом женщины. Она откровенно говорила обо мне: плохая черта во мне – мало чуткости к людям, стараюсь всех подгонять под свои требования, не учитывая личных способностей и характера человека. Я рассказала Нине Андреевне о своих тяжёлых мыслях и переживаниях в связи с отцом и со своими личными делами. Она сказала, что я веду себя глупо, что нельзя жизнь отдавать на произвол судьбы, надо самому строить свою жизнь. С неба ничего само собой не падает, надо драться за жизнь. Между прочим, она сказала мне, что я «влюблена в Гришу». Мы ходили с ней по улицам часа два. Милая Нина Андреевна, после беседы с ней я почувствовала, будто большая тяжесть упала с плеч. 5 декабря. Книги и театр всё большими и большими друзьями становятся для меня. За две недели была: на оперетте «Золотая долина» Дунаевского. Оперетты не получилось. И сюжет, и музыка, действующие лица – всё весьма посредственно. «Борис Годунов» в Театре Станиславского оставил исключительно сильное впечатление. Особенно сцены у шинкарки, с юродивым, в светелке у детей. После «Бориса» специально пошла в читалку почитать о Мусоргском. В Еврейском театре смотрела «Короля Лира». Незнание языка сказалось на впечатлении. Постановка хорошая, артисты замечательные, но всё же мне кажется, что король Лир слишком уж еврей! В русском театре это вышло бы лучше. Читала Бальзака («Тридцатилетняя женщина», «Силуэт женщины» и др.). Вначале понравилось, но под конец все эти светские психующие от безделья женщины надоели. Сильное впечатление оставил Теодор Драйзер («Титан»). Продолжение дневника читайте в последующих выпусках. Дневник Нины Костериной и его исторический подтекст. За внимательным чтением этого дневника нет, наверное, у серьёзного читателя, сколько-нибудь неравнодушного не только к отдельным личностям, но и к судьбам Отечества в целом, более нравственной и ответственной установки, чем та, которая позволяет увидеть, прочувствовать во всей полноте его исторический подтекст. А он огромен, и надо быть просто нигилистом, чтобы не замечать этого. «Дневник обыкновенной девушки», названный так с лёгкой руки самого автора, позволяет нам увидеть лицо и характер девушки, на самом деле, необыкновенной. Перед нами раскрывается неординарная личность, лишённая как мелкого обывательского натурализма, так и показной важности, сумевшая простым, человеческим языком, искренне и правдиво, не только показать облик своего поколения, нарисовать портрет современника, но и в значительной степени передать атмосферу тех дней, характерные признаки эпохи, социально-политическую обстановку в стране. И это особенно важно для нас, кровь и плоть отпрысков наших отцов, дедов и прадедов (или мы Иваны, не помнящие родства?), которые, вольно или невольно, но абсолютно все были втянуты в кровавую, дикую оргию сатаны, массовый суицид и последовавшую за ним глубокую духовную деградацию всего общества. Если мы с вами сегодня не осознаем степень этой деградации, не отдадим себе отчёт, чем же мы стали в результате этого страшного эксперимента, не забьем осиновый кол в смердящее тело лысоголового сатаны – у нас нет будущего. Мы, граждане России, не должны повторить судьбу нашего предшественника, отказавшегося признать эту Правду – Советского Союза – государства, построенного на костях своего народа и рухнувшего в мгновение ока, как «колосс на глиняных ногах», что предрекал Бисмарк ещё на заре Советской власти. Конечно, ничего подобного Нина Костерина в своём дневнике не писала, да и не могла написать. Вера в светлые идеалы, декларируемые ценности большевиков, набросила плотную паранджу на органы чувств всего общества, от мала до велика, от простого работяги до интеллигента и научного работника. Как могла она допустить, что дело, за которое боролся её отец с винтовкой в руках, верный ленинец, который наверняка тоже был не безгрешен, как все, втянутые в кровавую мясорубку гражданской войны, это дело – грязное и преступное в своём зародыше. Ведь она была тем же простым винтиком в огромной государственной машине по переработке человеческого материала, что и её отец, винтиком по грошовой цене, которую определила для них банда большевиков, людоедов, уголовников и убийц, державшаяся у власти исключительно на силе оружия и слепой вере в светлое будущее, построенной на развалинах христианской нравственности. Она была кровь и плоть этого народа, порабощённого, но страшного в своей силе и  лишённого разума гиганта. А писала она о Любви к людям, к детям, к своим близким, к природе, к своему Отечеству – писала честно и искренне...

  С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.

Следующий, 27-й выпуск рассылки смотрите здесь.

 

ПОДПИСАТЬСЯ НА РАССЫЛКУ