История любой науки складывается из
многих неравновеликих составляющих: из
ярких и оригинальных открытий тех, к
именам которых мы привычно прилагаем
эпитеты "видный" и "выдающийся", и из
повседневного будничного труда огромной
армии людей научного творчества более
скромного ранга. И лишь совсем немногим
удается подняться до таких вершин в
науке, когда мир идей развивается на
уровне синтеза планетарных явлений или
"философии бытия", когда их вклад в
копилку человеческих знаний определяет
на многие десятилетия представления о
научной картине мира, когда к
старомодным словам "естествоиспытатель"
и "натуралист" само собой напрашивается
нестареющее – "мыслитель".
Пожалуй, трудно назвать кого-нибудь еще
из отечественных ученых, кроме
Вернадского и Вавилова, кто бы достиг
этих самых высоких этажей здания,
выстроенного наукой в XX в., и сумел в
такой же степени, как они, преодолеть
узкие рамки специализации, перекинуть
мосты от биосферы к ноосфере, уверенно
"стоять на глобусе", видеть за задачами
на злобу дня далекие перспективы
будущего.
Сегодня мы называем Вернадского и
Вавилова классиками современного
естествознания, а ведь многие из их идей
были настолько пионерскими, что даже
видные и выдающиеся ученые не сразу
понимали глубокий, рассчитанный на
историческую перспективу смысл
опередивших время научных концепций.
Вернадский раньше других понял и оценил
значение работ Вавилова, но у него, так
же как и у Вавилова, было преимущество
перед остальными – преимущество
мыслителя. Наделенный сполна счастливой
для ученого чертой – всесторонней
любознательностью, Вернадский
интересовался многим. Один из
современников – А.М.Фокин – вспоминал:
"Я всегда поражался живости его интереса
ко всем отраслям знания... С
Д.С.Рождественским он говорил о только
что начинавшей развиваться физике ядра,
с Н.Я.Марром – об иафетической теории, с
И.М.Гревсом – о проблемах медиевистики,
с Д.Д.Плетневым – о научных основах
кардиологии, с Н.И.Вавиловым – об
окраске растений и о сортах пшеницы..."
Не только творческая ненасытность
(макрокосм идей Вернадского и
"вселенский" азарт Вавилова) роднила
этих двух ученых, которые не были похожи
ни по складу ума, ни по темпераменту, ни
по манере научного творчества; их
сближал тот не часто встречающийся даже
в большой науке масштаб, который как бы
стирает грань между чертами характера
человека, его талантом, трудолюбием,
гражданской и просто жизненной позицией
и уводит в ту область цельного
восприятия личности, где слово "гений"
уже не кажется заведомо гиперболой.
Но не только уважение Вавилова к
Вернадскому-ученому и не только личный
интерес последнего к восходящей звезде
отечественной сельскохозяйственной науки
уже тогда стояли за этим знакомством. 10
июня 1917 г. Вернадский единогласно был
избран председателем реорганизованного
Временным правительством
Сельскохозяйственного ученого комитета
Министерства земледелия, а 18 июля
утвержден в этой должности. Так,
казалось, обозначились практические пути
для реализации либеральных
социально-экономических исканий
Вернадского-политика. Решение аграрного
вопроса в отсталой, опутанной
крепостническими пережитками стране
приобретало значение коренного
переустройства в жизни общества, важного
шага к экономическому и социальному
обновлению.
Наука как инструмент преобразования
общества не могла не импонировать
Вернадскому в роли государственного
деятеля, и он энергично приступил к
исполнению новых обязанностей. В состав
Сельскохозяйственного ученого комитета
вошел весь цвет тогдашней
сельскохозяйственной науки:
К.А.Тимирязев, Д.Н.Прянишников,
И.П.Бородин, Н.М.Тулайков, П.И.Броунов,
Н.П.Чирвинский, И.А.Стебут и многие
другие. Поэтому не случайно в списке
кандидатов в состав
Сельскохозяйственного ученого комитета,
предложенном одной из инициативных
групп, очень скоро мелькнула фамилия
профессора Саратовского университета
Вавилова. Уже в ноябре 1917 г. Вавилов
был избран в Отдел прикладной ботаники
Ученого комитета, вскорости он
организует Саратовское отделение Отдела
и, забегая вперед, скажем, что в 1921 г.
Вавилов возглавит после смерти Регеля
Отдел прикладной ботаники и селекции,
который перерастет под его руководством
в 1924 г. во Всесоюзный институт
прикладной ботаники и новых культур, а в
1930 г. – во всемирно известный ВИР; с
1923 по 1929 г. Вавилов будет также
директором Государственного института
опытной агрономии – учреждения,
вобравшего в себя подразделения бывшего
Сельскохозяйственного ученого комитета;
а с 1929 г. – президентом Всесоюзной
академии сельскохозяйственных наук им.
В.И.Ленина и признанным лидером
агрономической науки в стране.
В конце жизни Вернадский назовет
Вавилова крупнейшим организатором науки
и выдающимся деятелем большой отрасли
управления сельским хозяйством страны,
но уже с 1928 г. Вернадский прибегал к
практическим советам руководителя многих
учреждений и знатока административных
рычагов.
1929 год был зенитом научной славы
Вавилова, но и завершающим этапом его
административного и личного
благополучия. Полный творческих сил,
научных замыслов и энергии, он пребывал
на рубеже двух половин своей жизни,
содержанием второй из которых станет
борьба.
Выступая на Всесоюзном съезде по
генетике, селекции, семеноводству и
племенному животноводству в Ленинграде в
январе 1929 г., первом крупном собрании
советских генетиков и селекционеров
после Саратовского съезда 1920 г., на
котором биологи приветствовали своего
Менделеева, Вавилов подчеркнул, что в
успехе семеноводства в СССР, который уже
выражается в сотнях миллионов пудов
улучшенных семян, огромную роль сыграло
классическое учение датского генетика
Вильгельма Иогансена о чистых линиях,
чрезвычайно упростившее практическую
селекцию. Для дальнейшего серьезного и
массового перехода к селекционной работе
на новых принципах нужны новые,
подготовленные кадры. На съезде была
принята специальная докладная записка
правительству о нуждах
сельскохозяйственного опытного дела в
СССР, где доводилась до сведения просьба
съезда о включении в учебные программы
профильных вузов спецкурса генетики и
селекции с учреждением в них
соответствующих кафедр.
В январе же, но уже в Москве, Вавилов
выступил на Всесоюзном агрономическом
съезде с докладом, где поставил задачу
создания координирующего центра в стране
для исследования аграрных проблем в лице
Всесоюзной академии сельскохозяйственных
наук им. В.И.Ленина. Мысля широко и
государственно, он был на правильном
пути необходимых реформ реконструкции и
обновления сельскохозяйственной науки и
практики.
В январе 1929 г. Вавилов был избран
действительным членом Академии наук
СССР, а с середины года приступил к
руководству ВАСХНИЛ. Масштаб дел,
замыслов и личности этого неутомимого
исследователя обнаруживал в Вавилове
гражданина мира – человека, для которого
как бы не существовало государственных
границ, политических систем и языковых
барьеров, а была в центре внимания общая
идея – концепция распространения
растительных ресурсов на поверхности
общей для всех планеты.
В биологии конца 20-х – начала 30-х
годов происходили общие для многих сфер
культурной жизни процессы: так же, как
на физику, математику, медицинские науки
(не говоря уже о комплексе гуманитарных
дисциплин), на нее наступал
"диалектический" метод в крайне
упрощенном понимании вульгаризованного
марксизма сталинской поры.
Идеологические штампы, лозунги текущего
момента, цитаты из сочинений классиков
марксизма и канонизированных источников
звучали грозными обличениями и легко
трансформировались в политические
обвинения и ярлыки оппортунизма.
Спустя почти
десятилетие, анализируя причины многих
негативных явлений в жизни советского
общества, Вернадский отметил:
"Крупные
неудачи нашей власти – результат
ослабления ее культурности: средний
уровень коммунистов – и морально, и
интеллектуально – ниже среднего уровня
беспартийных. [...] Цвет нации заслонен
дельцами и лакеями карьеристами",
а в конце 30-х годов, глядя на
углубившийся и затяжной характер
биологических баталий, Вернадский
акцентировал внимание на политическом
перерождении научных споров:
"Удивительно, что
ламаркизм или дарвинизм может явиться
мерилом политич[еской] благонадежности".
Проблема кадров стояла
очень остро и решалась крайне трудно на
всех структурных уровнях научной
иерархии. Количественный и, главное,
качественный рост специалистов
сдерживался жесткими ограничениями по
принципу социального происхождения,
принадлежности к партии большевиков или
комсомолу, а для партийцев –
необходимостью придерживаться
санкционированных догм в науке.
"Положение партийных
сейчас трудное,
– замечал и сам
Вернадский. –
Им не дают работать.
Научный подрост их весь в общем ниже.
Насколько наблюдаю, очень редко встречаю
настоящих ученых".
В генетике в качестве
такого исследователя Вернадский выделял
А.С.Серебровского – ученого, идейно
близкого к марксизму, которому
приходилось сочетать выдающиеся
достижения в науке с фарсом публичных
покаяний в идеологических "ошибках".
Принцип Вавилова состоял в том, что "в
научной среде руководители должны быть
прежде всего компетентны в той области,
которой они руководят". Он отстаивал
этот принцип вопреки постоянным
вторжениям в административную
деятельность президента ВАСХНИЛ, вопреки
давлению на кадровую и плановую политику
развития сельскохозяйственных наук в
стране. Находясь во главе Всесоюзной
академии сельскохозяйственных наук им.
В.И.Ленина и одного из ее головных
институтов, став с 1930 г. руководителем
Лаборатории генетики АН СССР, Вавилов
оказался под двойным огнем: критиканская
кампания в биологии и генетике, с одной
стороны, сочеталась с претензиями
недостаточной отдачи
сельскохозяйственных наук практике
земледелия и животноводства – с другой.
На фоне тревожных социально-политических
процессов, развернувшихся в обществе,
Вавилов занял рискованно твердую
гражданскую позицию в науке, возглавив
ученых-биологов в борьбе с откровенной
демагогией, прикрытой фразеологией
диалектического материализма, за
объективность данных эксперимента и
аргументацию научных выводов. Отстаивать
научную этику в годы тоталитаризма можно
было не только тратами драгоценного
времени и здоровья, но и ценою жизни.
Принципиальную точку зрения Вавилова
Вернадский понимал и глубоко ей
сочувствовал.
Однако меньше
всего хотелось бы идеализировать
отношения двух современников, рисовать
их без тени сомнения розовым цветом. Это
было неверно уже потому, что научные и
прочие симпатии между учеными их роста,
наверное, должны были иметь в себе и
выраженное критическое начало, без чего
не было бы споров – источника рождения
научной истины. Во всяком случае среди
записей Вернадского о Вавилове, которыми
мы сегодня располагаем, есть и сердитая,
сделанная в дневнике 29 февраля 1932 г.:
"Акад[емическое]
заседание. Доклад Вавилова интересный;
режет ухо его подлаживание под мат[ериализм]
диал[ектический] – количество переходит
в качество и т.д. Это ясно не связано со
всей работой. Производит трагикомич[еское]
впеч[атление]: человек достиг
результатов и затем их искажает,
приноравливаясь к моде".
Не устраивала Вернадского в этом докладе
также неясная грань между результатами
вавиловских исследований и выводами,
ранее сделанными Филипченко, между
которыми существовали принципиальные
расхождения в вопросах эволюции видов.
Вавилов, конечно, мог бы поспорить с
Вернадским, так же как он спорил в свое
время с Филипченко, критикуя его
дуалистическую концепцию эволюции; он
мог бы настаивать на том, что
философские категории количества,
качества и меры – необходимый научный
инструментарий систематика при обработке
миллионов фактов наследственной
изменчивости на многих десятках и сотнях
растительных объектов при попытке
рассматривать процесс в его единстве с
учетом всего многообразия, мог бы, но
таких сведений, к сожалению, не
сохранилось. С полной достоверностью
можно сказать только то, что доклад
Вавилова назывался "Изменчивость и
наследственность количественных
признаков", и то, что он никогда не
публиковался, лишая нас тем самым
возможности судить о справедливости или
преувеличенной строгости упреков
Вернадского. Сам Вавилов, как следует из
его корреспонденции, провел большую
подготовительную работу к докладу,
обобщив сводки, составленные
сотрудниками ВИРа, и не испытывал
чувства досады от неудачного
выступления. 10 марта 1932 г. он написал
Н.В.Ковалеву – своему заместителю по
руководству ВИРом – в Берлин, где тот
находился в научной командировке:
"Сделал здесь большой доклад о качестве
и количестве в биологии на пленарном
заседании в Академии наук, в котором
подытожил все данные по изменчивости
растений. Закон перехода количества в
качество проработал на растительных
объектах. Народ принял этот доклад
хорошо".
Акцент неодобрительной оценки
Вернадского попыткам Вавилова
оперировать законом перехода количества
в качество, скорее, следует перенести на
"моду" в образе искаженного
диалектического материализма, которая
уже превратилась в тяжелую болезнь
общества, стала нормой и обязательным
элементом критики там, где до сих пор
обходились без волевого вмешательства
философии. Нарастание этого процесса и
грубое вторжение его в научную сферу на
ранних стадиях заметили и Вернадский, и
Вавилов. 7 октября 1931 г. Вавилов
написал друзьям за рубеж: "Эта (прошлая
ныне) весна была не очень легка для
специалистов в СССР (здесь и далее
в цитируемом тексте выделения авторские.
– Г.С.). Волна недоверия в
связи с процессами Рамзина, Суханова,
Осадчего и др. пошла дальше и выразилась
недоверием вообще к интеллигенции.
Началась суровая и, как правило,
несправедливая критика под углом якобы
диалектического материализма. Устранено
от заведования много специалистов. Часть
была даже под арестом в связи с
обвинениями в контрреволюции. Это не
подтвердилось во многих случаях, но
немало людей пострадало зря".
15 марта 1932 г.
Вернадский записал в дневнике:
"Сейчас идет генет[ическая]
всесоюзная конф[еренция] – как все вся в
скандалах. Via victis: рознь старых и
молодых. Из Москвы все коммунисты – из
них серьезный генетик только
Серебровский. Борьба против Вавилова.
Рассказывали о прошлой конференции]
зоологов. Там обвинили Книповича
во вредительстве, т.к. он указал
на вред для рыбного дела отвода Волги от
Каспия. Р[имский]-К[орсаков] ушел из
заседания, когда установили, что наука
должна быть партийная. [...] Люди и
измучились, и отчаялись".
Интересно заметить, что удельный вес
записей, посвященных биологии, в
дневниках, черновиках и заметках
Вернадского, сделанных для себя, в 30-е
годы заметно возрастает. С одной
стороны, это легко объяснить тем, что на
данные годы приходятся продолжение
работы ученого над идеями живого
вещества, биосферы, оформление – главных
выводов его учения о взаимодействии био-
и ноосферы, что неизбежно приковывало
внимание Вернадского к научной
дисциплине, уже в то время подавшей
заявки на лидерство в современном
естествознании. Но, с другой стороны,
это было обусловлено и тем ненормальным
положением, сложившимся в биологической
науке благодаря грубому вмешательству
как в область управления наукой, так и в
сферу непосредственно научного
творчества уже устоявшихся догматических
доктрин, что, конечно же, не могло
оставить равнодушным
Вернадского-ученого.
Исследователям творчества и биографии
Вавилова, наверное, будет интересно
знать, что тревожные симптомы "падения
значения Н.И.Вавилова" Вернадский
отмечал еще в 1934 г., т.е. сравнительно
задолго до первой генетической
дискуссии, состоявшейся в декабре 1936
г., до II Всесоюзного съезда
колхозников-ударников в феврале 1935 г.,
на котором зловеще прозвучала реплика
Сталина: "Браво, товарищ Лысенко,
браво", и даже до убийства С.М.Кирова 1
декабря 1934 г., обернувшегося страшными
репрессиями среди интеллигенции.
Дневниковая запись датирована 26 ноября
1934 г.
Если обратиться к биографии Вавилова и к
оценке явлений, происходивших в сельском
хозяйстве страны, то придется
констатировать, что основания говорить о
"падении значения Н.И.Вавилова" были.
Начавшиеся с 1931 г. публичные нападки
на Вавилова приобрели к концу 1934 г.
серьезный оборот: социально-политическая
волна третьего десятилетия века
выбросила на поверхность "босоногого
профессора" Лысенко, печальная слава
которого не закончилась и по сей день.
Вернадский, на протяжении ряда лет
присматривавшийся к творцу новой
"агробиологии", 20 января 1941 г. сделал
запись: «Я думаю, это тип властного
Базарова – настоящего "большевика" –
узкого и не умеющего самооценивать».
Однако в 30-е годы все (в том числе и
Вернадский) с интересом следили за
теориями и поступками
агронома-авантюриста, отмечая, что он
все более становится важной фигурой в
результате политических рокировок
Сталина. Речь о Лысенко еще впереди,
здесь же отметим, что отныне все важные
решения в области земледелия,
животноводства, сельскохозяйственной
науки принимались с учетом его мнения
или под его влиянием.
16 июля 1934 г. было принято три
постановления СНК СССР, касавшихся
деятельности ВАСХНИЛ, подвергших жесткой
критике работу академии, что не могло не
касаться лично ее президента. Вавилов,
как никто другой, понимал несовершенство
организации и руководства ВАСХНИЛ как в
работе аппарата академии, так и в
деятельности громоздкой и разветвленной
системы ее учреждений; он сам выступал
инициатором и активным борцом за
нормализацию работы ВАСХНИЛ, за
реорганизацию и гибкость академии в
решении текущих проблем, за рост
квалификации сельскохозяйственных
работников-администраторов, неоднократно
обращаясь в вышестоящие инстанции (в
первую очередь в Наркомзем) с идеей
перестройки и устранения аномалий.
13 марта 1938 г.
Вернадский пометил в дневнике:
"Президентом Акад[емии]
с[ельско]х[озяйственных] наук назначен
Лысенко. Начинаются (продолжаются?)
гонения на Н.И.Вавилова. Его не включили
в семенную контрольную комиссию. Лыс[енко]
– неуравновешенный человек. Но все же
это ученый и интересный, по-моему".
17 ноября того же
года еще одна очень важная для нас
запись:
"Вечером был Н.И.Вавилов.
Очень интересный разговор о положении
науки. Волевая, невежественная, но
талантливая фигура Лысенко (он сейчас
очень влиятельный сановник – резко
выступает как продолжатель
дарвинско-мичуринской (sic!) научной
методики) резко обрушивается на
генетику, основ которой не знает. И это
в тот момент, когда человек этим путем
овладевает экспериментальным созданием
новых не только видов, но и родов. Н[иколай]
И[ванович] ярко это чувствует. И я тоже.
Открытие генов – великий взрыв в
биологии".
Разобраться в истории выдвижения
Лысенко, а главное – правильно понять и
оценить роль Вавилова в сотворении
биологического Франкенштейна непросто,
хотя эта задача всегда привлекала
внимание авторов, писавших о Вавилове.
Например, академик Н.П.Дубинин,
современник Вавилова, активный участник
генетических дискуссий 30-х и 40-х
годов, предлагает своим читателям
разделить его точку зрения. Она такова:
"Есть люди, которые до сих пор считают,
что высокие оценки работ Т.Д.Лысенко,
данные в свое время Н.И.Вавиловым, были
будто бы вынужденными, неискренне им
высказанными. Это мнение не имеет
никаких оснований. Н.И.Вавилов писал о
Т.Д.Лысенко именно то, что он о нем
думал. ... Свобода его оценок в
отношении Т.Д.Лысенко документально
доказывается тем, что они изменились,
как только он понял ошибки этого
деятеля. К величайшей чести Н.И.Вавилова
надо сказать, что он всегда сохранял
свободу и правду в науке".
Другой современник Вавилова, академик
А.Л.Тахтаджан настаивает на обратном:
«Объяснение этого парадокса может быть
только одно: для того чтобы оградить
науку, обезопасить созданные им
научно-исследовательские учреждения,
Вавилов был вынужден идти на компромиссы
с "боярским домом", как он выражался.
Молодому читателю, живущему в эпоху
начавшейся перестройки и широкой
гласности, трудно это понять, –
продолжает он свои рассуждения, – но
нам, его современникам, жившим и
работавшим в то время, понять поведение
Вавилова было легче. ... Делая одну
уступку за другой, он в конце концов
сделал самую большую – способствовал
быстрой карьере Лысенко. Фактически он
сам, своими руками помог вырасти своему
убийце».
Сравнивая эти полярные мнения двух
ученых-биологов, переживших трагические
перипетии развития генетики, лично
знавших Вавилова и долгие годы ощущавших
на себе отголоски лысенковщины,
приходится признать, что сегодня (а
такие же мнения высказывались и почти 30
лет тому назад) ни одно из них до конца
не убеждает. В первом случае можно
возразить, что ошибки и научный
авантюризм Лысенко Вавилов понял гораздо
раньше 1939 г., однако именно в этом
году он поддержал кандидатуру Лысенко
при избрании его в действительные члены
Академии наук СССР. Во втором случае
хочется настаивать на том (теперь тому
есть множество опубликованных и
неопубликованных подтверждений), что
компромисс не был для Вавилова формой
существования даже тогда, когда
"неприятность" угрожала учреждениям, во
главе которых он стоял, что было для
него страшнее перспективы лишиться
личного покоя и благополучия. Вавилов
жил по формуле крылатого выражения "и
один в поле воин'' до тех пор, пока это
имело хоть какой-нибудь смысл. Лысенко
как конкретную личность, ставшую
социальным явлением, породило время.
Вавилов – "продукт" того же самого
времени, хотя и с противоположным
нравственным знаком.
Лысенко вошел в историю науки в первую
очередь как палач молодой научной
дисциплины, перспективность которой
лучшие ученые страны понимали уже в 30-е
годы. Не только Вавилов, но и Вернадский
в случае с Лысенко долго не допускали
мысли о голом, беспринципном
авантюризме, цинизме и полной
аморальности его дел и поступков.
Разновидность дельца в науке оказалась
им незнакомой, и на постижение такой
особи даже опытным исследователям
потребовались годы.
Спустя несколько лет, уже после ареста
Вавилова и смерти Кольцова, Вернадский
запишет в дневнике, что методически, на
протяжение ряда лет разрушалась научная
работа крупнейших советских генетиков,
"течение мысли, проводимое Филипченко –
Н.Вавиловым и Кольцовым: «Это жертвы
"философских", по существу религиозных,
преследований идеологического
характера», а в августе 1937 г. он
просто констатировал: "Аресты среди
ученых продолжаются: энтомологи
(Знаменский), опять у Вавилова".
1938–1939 годы
были таким же тяжелым и тревожным
временем, когда решалась судьба
биологии, будущего отечественной
генетики, как и два предыдущих года.
Прошли процессы, изобличавшие
"вредительство" в системе
сельскохозяйственных органов, на пост
наркома земледелия СССР в 1937 г. был
назначен Р.И.Эйхе, которого Вавилов в
разговоре с Вернадским охарактеризовал
человеком грубым и малокомпетентным в
вопросах земледелия. В 1938 г. его
сменил И.А.Бенедиктов – деятель, который
также не вселял в окружающих надежды на
внедрение научных основ в руководимую им
отрасль. Расстановку сил на 26 мая 1938
г. Вернадский выразил так:
"Против
Н.И.Вавилова идет расследование: Лысенко
во главе. Могут разрушить".
О том, что
обстановка была предельно накалена,
следует из дневниковой записи
Вернадского, сделанной через день, т.е.
28 мая:
"Вчера в
Президиуме резкое столкновение Вавилова
и Лысенко. Спор философский на почве
научной. Аресты продолжаются".
Недавно были опубликованы крайне важные
для понимания событий второй половины
30-х годов фрагменты работы Вернадского
"Научная мысль как планетное явление"
(1938), не включенные в два издания
этого труда. В этих фрагментах тонкий и
глубокий историк и философ науки в одной
из своих многочисленных ипостасей –
Вернадский беспристрастно анализировал
ситуацию идеологического перекоса в
сторону догматизма, обозначившегося в
науке из-за волевого вмешательства
официальной философии, которая из "науки
всех наук" постепенно превратилась в
специальное орудие, предназначенное для
вполне утилитарной функции расправы с
неугодными или непокорными.
"Принципиально натуралист не может
отрицать права и полезности в ряде
случаев вмешательства философов в свою
научную работу... – писал Вернадский. –
Но в нашей стране и здесь мысль
находится в положении, которое мешает
правильной ее научной работе. В этом
случае научная мысль сталкивается с
обязательной философской догмой... Эта
догма при отсутствии в нашей стране
свободного и философского искания, при
исключительной централизации в руках
государственной власти предварительной
цензуры и всех способов распространения
научного знания – путем ли печати или
слова – признается для всех необходимой
и проводится в жизнь всей силой
государственной власти".
Красота и огромная притягательная сила
личности Вавилова как для Вернадского,
так и для многих его современников
заключалась в том, что он нашел в себе
силы и мужество до конца противостоять
не только невежественной агрессии
противников в науке, но и догматизму,
санкционированному государственной
властью и наделенному пышными атрибутами
марксизма, материализма, диалектики.
За день до
окончания генетической дискуссии (14
октября 1939 г.) Вернадский сделал
запись в одной из своих дневниковых
тетрадей:
«В "Nature"
статья о генетиках. Сейчас идут (или
кончились) споры генетиков. (С учас[тием]
Вавилова и Лысенко – арбитры философы –
Деборин.)».
Справедливости ради заметим, что
академик А.М.Деборин в данном случае
упомянут Вернадским не как конкретное
лицо, а как собирательный образ философа
поры "сталинской демократии" (хотя и ему
не удалось избежать опалы и неизбежного
в этом случае политического ярлыка "меньшевиствующего
идеалиста"). Настоящим же, обличенным
всеми полномочиями философским арбитром
генетики на совещании выступил один из
действительных лидеров официальной
философии – академик М.Б.Митин. В
заключительном слове, поддерживая
направление, возглавляемое Лысенко, он
заявил: "Идет борьба представителей
передовой, революционной, новаторской в
лучшем смысле этого слова науки против
консервативных, догматических,
устаревших концепций, против
консервативного направления в науке,
которое не желает считаться с
достижениями практики, за которое
цепляются и с которым вместе идут самые
реакционные элементы в науке". В этом
контексте Вавилов выступал в роли лидера
"самых реакционных элементов в науке....
После
окончания дискуссии Вернадский,
ознакомясь со статьей Митина в "Правде",
где были подведены итоги совещания,
записал в дневнике:
"Мне кажется,
М[итин] в генах запутался. Я пробовал
читать Мичурина – все это не обработано.
Удивительно, что сейчас нет никаких
продуктов его творчества".
А Вавилов отправил Митину
письмо, в котором еще раз попытался
обратить его внимание на тот откровенный
вред, который приносит нездоровая
ситуация в биологии поступательному
развитию науки, интеграции теоретических
идей и прикладных направлений в
генетике, нормальному взаимопониманию и
взаимовлиянию естествознания и
философской мысли. Он особо подчеркивал:
"Разделение в этой области реакционной и
передовой науки сделано, к сожалению,
весьма неправильно, ибо то, что на нашем
участке презенты усиленно желают
называть передовой наукой, фактически
поворачивает ее назад на десятилетия,
реакционным же есть стремление называть
наиболее движимый раздел биологической
науки, который в сумбур понятий о
наследственности внес порядок,
закономерности, материалистические
представления и подводит к решению
трудных вопросов создания новых
наследственных форм. Ваша формулировка,
боюсь (рад, если ошибусь), дает
возможность продолжать махаевщину,
которая заволакивает наш участок.
В неравной схватке личной
принципиальности и государственного
догматизма победил Лысенко.
Весть об аресте Вавилова буквально
потрясла Вернадского, хотя массовые
репрессии 1937–1938 гг. приучили людей
(насколько к этому вообще можно
привыкнуть) к беззаконию, возведенному в
норму жизни общества, незаслуженно
горьким утратам родственников,
соратников, учителей, учеников,
единомышленников, просто современников,
обесцениванию честности и таланта,
унижению личности и оскорблению
человеческого достоинства и
вытравливанию памяти о людях, которые
были и всегда останутся гордостью
народа.
В дневниках
Вернадского много записей о политических
процессах, арестах в среде ученых,
массовых репрессиях и терроре того
страшного времени. Но одна из них
настолько выделяется своим эмоциональным
строем и нескрываемым волнением, что
личное отношение к происходящему
отразилось даже на почерке ученого.
Вернадский-историк, анализируя
впечатления Вернадского–современника
событий, записал 1 марта 1938 г.:
«Сегодня в газетах
известие о новом "процессе". Безумцы.
Уничтожают сами то большое, что начали
создавать и что в своей основе не
исчезнет. Но силу государства, в котором
интересы масс – во всем их реальном
значении (кроме свободы мысли и свободы
религиозной) – стоят действительно в
основе государства, сейчас сами
подрывают.
Огромное впечатление тревоги – разных
мотивов – но не чувства силы правящей
группы – у всех. Глупые мотивировки в
газетах (перед[овые] статьи) – а затем
разношерстность людей – четыре врача, а
в том числе Дм[итрий] Дм[итриевич]!
Кто поверит? И если часть толпы
поверит, то эта часть такая, которая
поверит всему и на которую не
обопрешься. Тревога в том, в здравом ли
уме сейчас власть, огромная власть,
делающая нужное и большое дело и теперь
его разрушающая? [Это] может иметь
пагубное значение для всего будущего.
Чувство непрочности и огорчения, что
разрушение идет не извне, а по произволу
самой власти».
Страшный фарс
политических "процессов" не укрылся от
чуткого ко всем проявлениям
действительности ума Вернадского, но ему
суждено было, понимая фантастический
размах санкционированных государственной
властью фальсификаций, пережить много
известий об арестах учеников, друзей и
знакомых. Судьба Вавилова волновала его
по-особенному. 14 сентября 1940 г. он
записал в дневнике:
"Я никак не
могу примириться – конкретно – с арестом
Н.И.Вавилова. Напоминает все это Одиссея
и его спутников в пещере Полифема". Но
если мифический Одиссей, умный и
бесстрашный путешественник, ведомый
Афиной, спасается от страшного и
кровожадного великана, то жизнь Вавилова
оборвалась трагически, Трагически
вопреки желаниям и сопереживаниям лучших
из современников, вопреки здравому
смыслу и истинным интересам самого
государства.
Вернадский
стремился разузнать о Вавилове все, что
было возможно. Уже через 20 дней после
ареста, 26 августа 1940 г., он записал:
"Слухи о
Н.И.Вавилове. Раньше через Лабораторию
недели две-три назад – при обыске у него
на квартире, а сам он будто бы на
Кавказе. Теперь из Об[щества] исп[ытателей]
прир[оды] – будто квартира в Лен[инграде]
запечатана, а сам он в Зап[адной]
Украине".
Но, как и полагается слухам, они были
правдивы только наполовину, так как 26
августа Вавилов находился уже в Москве
во Внутренней тюрьме НКВД и был
ознакомлен с чудовищным обвинением в
"измене Родине".
Сразу после ареста
Вавилова Лысенко поспешил захватить
руководство Институтом генетики,
разрушить образцово налаженную работу
ВИРа. Общаясь с бывшими сотрудниками
Вавилова, Вернадский был в курсе многих
подробностей последовавших
"реорганизаций". 21 января 1941 г. он
отметил:
"Лысенко
разогнал Институт генетики Вавилова.
Любопытная фигура: властная и сейчас
влиятельная".
Спустя неделю Вернадский беседовал с
И.В.Якушкиным: «Говорит, Н.И.Вавилов,
может быть, и "оправдается", но работа
его разрушается Лысенко энергичным
образом. Сколько таких бессмысленных
уничтожений труда и мысли (Филипченко,
Кольцов и т.п.)». После прихода Лысенко
к руководству Институт генетики стал
самым малочисленным учреждением
Биологического отделения Академии, но
старые его сотрудники (а их оставалось
только трое: Лепин, Бельговский и
Прокофьева-Бельговская) сохранили свою
научную тематику и даже вывезли в
эвакуацию во Фрунзе генетическое яблоко
раздора – фруктовую мушку дрозофилу.
3 мая 1941 г. Вернадский встречался со
своей старой сотрудницей М.П.Белой. "Она
работает в Институте у Н.И.Вавилова
(Н.Н.Иванова) над селекцией семян ржи из
всего Союза, собранных с огромными
затратами, – записал Вернадский уже о
ВИРе. – Когда она приступила к работе,
то оказалось, что de facto из
того, что числилось, осталось немного.
Очень ценный труд Н.И.Вавилова был
уничтожен чиновниками". Сам Иванов –
биохимик и физиолог растений,
заведовавший с 1922 г. биохимической
лабораторией ВИРа, внезапно скончался 3
декабря 1940 г. "в связи с теми
неприятностями, которые он пережил с
разрушением дела его жизни, в связи с
арестом Н.И.Вавилова".
Мысль об
истреблении людей, столь щедро одаренных
природой, как Вавилов, казалась
современникам настолько дикой, и
противоестественной, что время от
времени рождались слухи, добытые будто
бы от знающих или лично видевших людей,
что человек жив и здоров и не
обнаруживает себя только потому, что
работает в закрытой "шарашке", и хотя бы
под конвоем, но приближает своим трудом
долгожданный для всех день Победы, когда
и наступит время вершить справедливость.
Оставляя зыбкую надежду, слухи мгновенно
подхватывались и быстро распространялись
среди знакомых. 24 января 1942 г.
Вернадский записал:
"Слухи, что
Н.И.Вавилов выпущен благод[аря]
американским друзьям, – логика или
реальность?".
Несмотря на все попытки иностранных
ученых выяснить, куда исчез
исследователь, покоривший своими трудами
и человеческим обаянием мир, – Вавилов,
и предпринятые для этого шаги, все же
желаемое выдавалось за действительность
исключительно следуя логике, реальность
же больше не оставляла надежд. 26
декабря 1942 г. Вернадский в письме
брату Вавилова – С.И.Вавилову тоже
задавал вопрос, продиктованный логикой и
волновавший весь ученый мир:
"Нет никаких
известий о Н[иколае] И[вановиче]?"
Если бы рукописи не горели, мы бы
сегодня знали неизмеримо больше о
взаимоотношениях двух великих
современников – Вернадского и Вавилова.
Но два грузовика личных вещей и
документов Вавилова, изъятых на его
ленинградской квартире после ареста,
были преданы огню. Остается гадать,
сколько законченных и незаконченных
работ, статей и замыслов навсегда выпало
из научного обращения, сколько писем,
набросков и заметок всегда будет
недоставать при любой попытке воссоздать
образ ученого, мир его идей и увлечений.
Дневниковые записи Вернадского, которые
легли в основу данной статьи, конечно
же, выражают субъективное и глубоко
личное отношение их автора к
происходившему. Они не должны
рассматриваться как изолированный от
других свидетельств времени источник при
оценке или интерпретации описываемых
событий. Однако, обладая бесценным
свойством сиюминутности, записи
абсолютно надежны в одном – в
правдивости и искренности отношения
одного из самых острых умов
отечественной науки к современной ему
жизни, людям, явлениям. Не потому ли
чувство особой благодарности возникает к
Вернадскому-гражданину, что он бережно
собирал и хранил свой богатейший архив и
в дни благополучия, и в тяжелые времена,
когда иная дневниковая запись (а сколько
их у него!) могла стоить ученому жизни.
Не умел и не желал Вернадский
примириться с происходившим вокруг:
неоднократно возвращался мыслью к
Вавилову, к его огромной работе, которая
была варварски растоптана, к памятным
событиям эпохи, свидетелями которых были
они оба.
Уже во время эвакуации в годы Великой
Отечественной войны Вернадский, находясь
в Боровом, сделал запись в дневнике (она
не датирована):
«...15 августа (5
августа?) был арестован по дороге в
Буковину – в Черновцы Николай Иванович
Вавилов – один из крупнейших наших
ученых. Об этом очень скоро стало
известно. Разрушена огромная работа.
Думаю, что это связано с каким-то
неосторожным выбором людей, которым он
доверял. Я в первый раз познакомился с
ним, когда он был студентом, слушал
курсы Петровской Академии – он нашел
тогда, как все считают, дикую рожь чуть
ли ни в Персии. [...] Он работал по
генетике в Петровско-Разумовской
Академии. Потом у меня были с ним самые
хорошие отношения. Этот арест – одна из
самых больших ошибок власти с
государственной точки зрения».
Существует расхожее
мнение, что незаменимых людей нет. В
абсолютном большинстве случаев это,
наверное, справедливо. Но Вавилов, по
мнению Вернадского, принадлежал к редкой
породе незаменимых:
"Лично я считаю его самым
крупным организатором в области
прикладной ботаники и земледелия,
незаменим".
В
следующем выпуске рассылки будет
продолжена публикация дневника Нины
Костериной.