Здравствуйте, друзья!

Продолжаем читать «Дневник обыкновенной девушки». 1939 год. 4 марта. Много воды утекло за это время. За три месяца много пережито скверного, такого скверного, что рука не поднимается писать… Сейчас усиленно работаю: учусь, читаю, на каток бегаю… Чтобы не было свободного времени. Хотела забыть, что произошло за это время, но не могу. Надо спокойно, не щадя себя, разобраться во всём, чтобы в будущем таких дней не было… Ещё немного – и я бы совершила очень большую гадость. Слава богу, не сделала. Спасибо Лене… Когда собиралась это сделать, я даже не понимала всей низости и гнусности этого поступка. А Светлана (подлая душонка!) восторгалась: «Ах, как это будет интересно!» Хорошо, что я не о себе, а будто о Светлане рассказала Лене. Лена, милая девушка, друг мой единственный, предупредила меня, чтобы я не поддавалась влиянию Светки, и пока не поздно, мне надо порвать с ней… Но надо описать всё по порядку. Перед каникулами, да и во время них, я ещё была уважаемым членом комитета, авторитетной комсомолкой, имела много товарищей, которые хорошо ко мне относились. Но после каникул и затем длительной болезни, когда я пришла в школу, я с первых же дней почувствовала себя одинокой. Я увидела, что центром класса стала новая ученица, замечательная комсомольская работница Катя. На вечере вокруг Кати толпа, а я одна (со Светланой). Гриша тоже там. Некоторые ребята, увидев моё одиночество, стали хамить. О-о, я не знала ещё до сих пор, что такое одиночество! Одна, всегда и всюду одна! Я истерзалась, замкнулась… Только книги и театр немного спасали меня. И вот я разозлилась, а злость подсказала мне выход. Светка тоже одна. Двое «одиноких и несчастных» нашли друг друга и заключили союз. А план таков: разбить центр около Кати, создать кружок вокруг себя. Для этого объясниться в любви Пете и тем самым оторвать его из окружения Кати... Таким же путём воздействовать и на других мальчишек. Я не соображала, что делаю. Куда делась моя честность, принципиальность! Во мне кипела зависть – подленькая, мелкая зависть к Кате. Теперь всё позади. На проклятом вечере, где я намеревалась привести в действие свой план, я вовремя спохватилась, поругалась со Светкой и ушла с вечера. Шла домой, глотая слёзы, бормотала проклятья себе и Светке... Но этот вечер стал переломным. Я долго не могла уснуть. Но выход нашла – учиться и работать, а всё остальное придёт само собой. Мне и сейчас стыдно за прошедшее, очень стыдно, но больше это не повторится. Сейчас настроение улучшилось. Читаю, работаю с увлечением, все свободные часы провожу на катке. 6 марта. Сегодня трагикомическая сцена. Верочка возилась с куклой. Я гладила бельё. Угли погасли, утюг остыл. Мне надоело перебирать бельё, и я уткнулась в книгу Фейхтвангера «Лже-Нерон». И по обыкновению так углубилась в чтение, что всё забыла, ничего не вижу и не слышу. Случайно оторвалась, и – о ужас! – картина: Верочка сидит на полу, рядом утюг и она с наслаждением ест уголь! Вся мордашка чёрная – только глазёнки блестят. Я невольно (от страха!) закричала, и Верочка от меня убежала в другую комнату. А уголь во рту! На шум прибежала мама из кухни и посмеялась над моим страхом. Пускай ест: чего-то в её организме не хватает, и ребёнок тянется к углю. 8 марта. Моё последнее увлечение – Лион Фейхтвангер. До сих пор я его совсем не знала. Читала только «Семью Оппенгейм». Но настоящий Фейхтвангер не здесь, а в «Иудейской войне». Какая изумительная вещь! Я не могла оторваться от неё, совершенно забросила уроки, носила с собой в школу. Поставила себе в план: прочитать всего Фейхтвангера и написать сочинение «Антифашистские романы Фейхтвангера». 20 марта. Сегодня я в школу не пошла. Сидела, читала. Вдруг... Мещеряков Серёжа! Это старый, с детства, друг папы! Но что от него осталось! Обшарпанный, замызганный и пьяный. Только голос остался. А голос у него удивительный, песни поёт исключительно хорошо, задушевно. Голова у него тоже умная, он хороший математик – и вот скатился в подонки. Когда-то Мещеряков хотел вместо папы отдаться жандармам. Сейчас он тоже плачет и говорит, что отдал бы за папу свою жизнь. Смотрю я на него, и невольно слёзы навёртываются – жалко его, и папа на память приходит. А дядя Серёжа вдруг запел, да как запел: Хороши гречанки на Босфоре... Я разревелась, за мной бабушка и мама. Так ярко встала картина: полна комната старых друзей папы, друзей подполья и гражданской войны, и вот Серёжа Мещеряков запевает: Далеко, далеко Степь за Волгу ушла...  Серёжа точно понял меня и запел эту песню. Нигде и никогда я не слышала, чтобы с таким чувством, с такой лирической глубиной пели русские песни, песни Волги... Хороший человек Серёжа, но пропащий. Только папа мог бы его вырвать из пьяного босяцкого болота.   25 марта. Сейчас каникулы и я бездельничаю до безобразия. Сейчас приехала от Лены. Был там и Гриша. Последние дни часто бываю с Гришей, отношения у нас установились прекрасные. Он мне сказал, что пытался обмануть и меня и себя. Он любит меня. У меня к нему чувство тоже большее, чем дружба. Только это совсем не то, что было. Сейчас много спокойней, но глубже, серьёзней. Но я и виду не подаю и не подам. Пусть будет дружба. Мне жалко Лену. Я счастлива, а Лена одинока... Ура! Телеграмма – Илья свободен, просит денег на дорогу... Дома веселье, а у меня мысли об отце... 27 марта. Комсомольские дела очень плохие. По существу, организация разложилась. Нужны решительные меры. Нина Андреевна согласна со мной, но предупреждает против крутых мер. Берусь за дела вплотную, организацию оздоровим. А жизнь, несмотря ни на что, чертовски хороша! Мне скоро восемнадцать лет! Много, не правда ли? Мне восемнадцать лет, я любима и люблю! Хорошо! Тетрадь третья   1939 год. 25 июля.   Итак, разрешите отрекомендоваться: Нина Алексеевна Костерина, «без пяти минут студент», «одиннадцатиклассник», если хотите, или наконец, просто «нечто», висящее пока между небом и землёй. Прошло уже больше месяца, как я кончила школу и по примеру многих теперь стараюсь попасть туда, куда, как мне кажется, «влечёт меня неведомая сила» - в геологический институт. С превеликими муками «обыкновенная девушка» искала решение в своих никому не ведомых способностях – на что же в жизни она будет годна? Искала и, как ей кажется, нашла, и теперь это решение твёрдо и непоколебимо. Если даже я и не выдержу испытаний, то этот год буду считать испытательным, буду работать в геологических партиях простым рабочим и на следующий год вновь устремлюсь к намеченной цели. Весенний туман в голове и сердце, экзамены, частые прогулки с Гришей, любовный бред – всё отодвинулось в лиловую даль. Как и раньше, не понимаю своих отношений с Гришей. Бедный мальчик! Я, кажется, измучила его... Он пишет: «Я не хочу тебя любить! Но отсюда начинается старая история – разногласия головы и сердца. Временами я очень люблю Лену, временами не могу её видеть. Я силой заставил себя верить, что люблю её, и верил в этот самообман. Но это была своеобразная самооборона от тебя. Я затыкал себе уши, ничего не писал о тебе, ничего не думал... Тогда, когда говорили о Кольке, я нарочно повторял, что не люблю тебя. Это был самообман. Глупо, но что делать... Тогда я долго бродил по улицам, мне было очень и очень тяжело. И тогда же я хулиганил, бузил, дурачился. Мне иногда хотелось напиться, в эти дни я сошёлся с Мироном, и он часто бывал у меня. И в это же время я снова кинулся к Лене. О тебе мне не хотелось верить, но всё убеждало меня в том, что твои слова – правда... А сейчас я не знаю, что делать, что думать. Я не хочу тебя любить, а люблю! Вчера не надо было брать тебя под руку, а взял! Никогда я тебя не упрекал увлечением Жоржиком. И если ты завтра полюбишь другого, всё равно ты будешь права. От меня ты ни одного упрёка не услышишь. Всё это, что ты «чудовище, которое старается» и т.д., - глупость. Всё дело в том, что тебя всё это не захватывает с головой... Нина, Ниночка, Нинок, я люблю тебя, люблю по-старому! Это единственное верное из всего этого бреда... Сейчас за спиной играет молдаванский оркестр. Настроение – как эта музыка: хочется плясать, плакать и смеяться. Вижу и понимаю, что пишу нечто бредовое. Искал каких-то сильных слов, ярких и убедительных, а оказывается, всё укладывается в одном слове – «люблю!» Люблю! Кого люблю? Не знаю, Но сердцу так тепло в груди, И я шепчу, и я мечтаю: Приди, любимая, приди...» Приведу ещё одну выдержку, из другого письма: «В одну из бессонных ночей, когда умопомрачительно много времени, я задумался... о тебе, конечно. И вот до чего додумался. Во мне очень много недостатков, ты их не все замечаешь. И поэтому я должен отказаться от тебя. Но надо это сделать так, чтобы для тебя вышло безболезненно. А я? Чёрт со мной! Почему? Да, я слишком тебя любил. И люблю! Ты скажешь, что это дикость, но для меня это было милой мыслью. Ты для меня всё. Ни при каких случаях жизни я не должен тебя обманывать. И для этого я частенько ставил себя в глупое положение – придурковатым баричем, маменькиным сынком... Я хотел, чтобы ты разлюбила меня. Но я ошибся... ошибся в тебе! Ты достаточно трезва и зорка, ты не слепой котёнок. Мне приходило раньше в голову: я недостоин тебя потому, что я уже любил. И, надо сознаться, я развращён этим. Моя дорогая! Если всё это кончится, то буду помнить тебя всегда. Не для красоты слова говорю. Память о тебе будет светлой и чистой. Я сравниваю мои увлечения Катей, Леной и Алькой с теперешним чувством. Это не то! Такого я не испытывал никогда. Помнишь, как я цитировал Лермонтова? Это относилось к Лене, а не к тебе. Ты, любимая, лучше, чище и выше всех. Любимая, береги себя... Целую тебя крепко-крепко (как когда-то на Москве-реке)». И много его стихов. Строго говоря, стихи слабые. Я избалована поэтами – от Пушкина до наших дней. Но стихи Гриши мне всё же нравятся. Ещё бы, они посвящены мне... А что же произошло, почему вдруг появились эти письма? Началось это – как часто начинаются все важные вещи – с пустяка. Однажды я пришла к Лене, и она усадила меня обедать. Не успела я оглянуться, как очутилась за столом перед тарелкой борща. Справа от меня сидел какой-то незнакомый старик – огромный, жирный. Он непрестанно говорил, что Лена его обкармливает. Просил поменьше положить и... уминал двойную порцию. А сосед слева... Первое, на что обратила внимание – его изуродованная левая рука, а затем голос – почему-то он мне очень понравился. Вскоре я опять была у Лены и встретилась с ним во второй раз. Почти не разговаривала с ним, кроме незначительных мелких фраз. Я провела чудный день, вечером уехала, но... сердце оставила там. Кто он? Это Лёва, брат Лены. Двадцатилетний, женатый человек, отец семейства. С женой он разводится. Жену не любит, а дочку обожает. Вот и всё. И я люблю его. Стараюсь забыть его, стараюсь с ним не встречаться, на взаимность, конечно, не надеюсь. Но мысли только о нём... Я занимаюсь, готовлюсь к испытаниям, но так мало, что надежды попасть в институт очень мизерны. С большим удовольствием посещаю стадион, увлекаюсь футболом, бегами и пр. Двадцатого на стадионе было грандиозное зрелище: повторение парада физкультурников. Какое величие и красота! Потом я увлекаюсь плаваньем. На всё это уходит уйма времени. Так проводит время обыкновенная девушка – «без пяти минут студент».   27 июля.   Книги, театр, кино – хорошие спутники в моей жизни.  Всякими правдами и неправдами, иногда даже с риском войти в конфликт с администрацией, пробираюсь в театры. Книги хватаю без системы, случайно... От этого порой чувствую, что у меня «мозги под пятой» «груза всякой чепухи». А посему необходимо время от времени приводить хотя бы в простейший порядок весь тот багаж знаний, впечатлений и настроений, которым нагружаю голову. По полочкам, что ли, разложить с наклейками (пусть даже отсебятины!) в надежде как-нибудь после, на досуге, разобраться в этой «камере хранения». Итак, что же поступило в мою бедную голову за последние три месяца? На более видном месте надо, конечно, положить Мериме. Его книги очень понравились, особенно «Кармен» и «Души чистилища». Потом Конан-Дойль. Увлекательно, но от Мериме  в моей «камере хранения» его надо всё же отодвинуть подальше. Ещё перечитывала Пушкина – и целые строфы сами собой врезались в память и, вероятно, на всю жизнь. Случайно сделала «открытие» - «нашла» в русской литературе Шеллер-Михайлова и в восторге от его книг «Из трясины на дорогу», «Позолоченный позор» и др. Хорошо он знал закулисную жизнь высшего общества и хорошо умел её показать. На одно из первых мест надо ещё поставить «Пошехонскую старину» Салтыкова-Щедрина и на память сделать зарубку: прочитать все главнейшие книги этого писателя. А вот полка специально музыкальная: биографии Римского-Корсакова, Моцарта, Чайковского и Мусоргского. Моё музыкальное образование не поднимается выше весьма посредственной игры на гитаре – подарке отца – но музыка всегда производит на меня сильное впечатление. Хочется в этой области искусства разбираться более глубоко. Надо найти место также и для таких замечательных книг: В. Гюго «Отверженные», Сергеев-Ценский «Мишель Лермонтов», Куприн «Яма», Брюсов «Алтарь победы»... Бедная моя голова, где всё это разместить, в каком порядке? Как Маяковский уживается с Афанасием Афанасьевичем Фетом? Я сразу смазал карту будня, Плеснувши краску из стакана… И тут же: Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок, Пред скамьёй ты чертила блестящий песок… Задумала разобраться во всём этом и спуталась. Какие же мои вкусы? Почему с удовольствием декламирую: Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь! И с не меньшим удовольствием читаю Есенина: Вы помните, Вы всё, конечно, помните И т.д. Или слушаю, как мама напевает: Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой Тот вечерний несказанный свет… Гейне, Есенин, Лонгфелло, Маяковский – я их могу с одинаковым увлечением читать одного за другим. И они уживаются во мне, как в большой квартире уживчивые квартиранты. Но порой мне кажется, что уживчивость эта обманчива и грозит мне большими неприятностями, а может быть, уже неслышно подтачивает мою психику и моё сознание… Нет, не может быть – пульс мой полнокровный, путь свой вижу ясно…   28 июля. До приёмных испытаний остались считанные дни, а мы с Надей (моей подружкой по занятиям) совсем недостаточно занимаемся. Всего шесть-семь часов в день, что очень мало, особенно для тех, кто повторил всего половину программы… А вчера ездили к Грише в Серебряный бор якобы заниматься и, как и следовало ожидать, потеряли полдня…   1 августа.   Прочла «Письмо незнакомки» Стефана Цвейга. О-о, как оно меня тронуло, больше того – потрясло. Я плакала над письмом, потом вспомнила Леву и стала плакать над собой. Какая глупость! Я стараюсь его забыть… И уверена, что через пару месяцев буду смеяться над собой. А пока поддаюсь таким глупым чувствам…   2 августа.   Вчера ко мне приехала Лена. Когда я провожала её, мы неожиданно столкнулись с Гришей. Пошли, конечно, шататься по улицам. По обыкновению вели себя глупо, как всегда, когда мы втроём. Я баловалась, смеялась над Гришей. То намеревалась взять его под руку, то ругалась. Лену бесило, что Гриша к ней невнимателен. Она его любит и ждёт от него больше, чем простых дружеских отношений. А он ничего, негодяй, не замечает – ни её волнения, ни её любви. Характер у Лены хороший, выдержанный, но вчера не сдержалась и кольнула меня. Она вдруг повернулась ко мне и с усмешкой сказала: «А Лёва сейчас сидит у нас». Я остолбенела – он предполагал уехать в дом отдыха. У меня дыханье перехватило и слёзы показались на глазах. Дрянь Ленка – почему раньше молчала? Не знаю, как помочь моим друзьям – Лене и Грише. Самое лучшее, если бы Лена полюбила кого-нибудь другого. Да и Грише такой же рецепт… Бедные мои друзья! А со своими чувствами к Лёве я справлюсь. Я уже сейчас чувствую, что думаю о нём более спокойно… При чтении «Письма незнакомки» меня поразило одно место: «Я любила молча. Только одинокие дети могут всецело затаить в себе свою страсть. Другие выбалтывают своё чувство товарищам, треплют его, поверяя своим друзьям, - они много слышали и читали о любви и знают, что она неизбежный удел всех людей. Они играют ею, как игрушкой, хвастают ею, как мальчики своею первой папироской». Не превращаюсь ли и я в «других»? Но я могу рассказывать о всём только Лене. С Гришей трудно говорить – человек пишет стихи обо мне и для меня… Фу, до какой чепухи доболталась… 13 августа. Лёва мягко и неслышно уходит в прошлое. Снова Гриша стал близок и дорог… Лена уехала в дом отдыха. Не заехала, не позвонила перед отъездом. И не пишет ничего. 14 августа. От Лены ни слова. Понимаю, что ей трудно… Но разве это по-дружески? Надо с ней поговорить и помочь… Лёва вспоминается, как что-то глупенькое и детское. И тут же вспомнилась Настя из Хвалынска. Какая она сейчас? Может быть, и она, как и Надя, любовно ухаживает за своими бровками, ресницами и ноготками? А Надя мне надоела. Не в меру хамовата, пуста, глупа и кругла, «как эта глупая луна на этом глупом небосклоне…» 16 августа.   Каждый день встаю с надеждой получить от Лены весточку. Увы! Не хочет черкнуть даже пары строк! Живу сейчас без лишних движений: дом, институт и изредка читалка. Нечего и говорить о том, как я трясусь. Я бы могла взять себя в руки, но общий тон среди сдающих испытания, ноющих и стонущих, действует и на меня. Очень мучают ожидания. Сидишь и томишься целый час – и затем в десять минут готово! У меня двадцать два очка есть, а надо тридцать. Ещё два экзамена. Сумею ли набрать ещё восемь очков? 22 августа. Сегодня узнаю свою судьбу: у меня уже есть тридцать очков. Но вчера был крупный скандал. Меня вызвал директор института и стал расспрашивать об отце, о родственниках, кто и где работает. Я рассказала всю правду об отце, его братьях. Дома я рассказала о разговоре с директором, и поднялась кошмарно-дикая и безобразнейшая истерика: зачем я говорила о своих родственниках и поминала тёток-коммунисток? Я заявила, что лгать и что-то скрывать считаю просто подлостью. А на меня накинулись и тётки, и мать, и бабка: «Дура безмозглая, не научилась ещё жизни, надо лгать и говорить не знаю». Тётушки трясутся за свою шкуру, и мне было противно до тошноты их слушать. Они хотят, чтобы и я, по их примеру, устраивалась «применительно к подлости». Нет, мне комсомольская честь дороже!   23 августа. Вот и конец! Меня отшвырнули, как негодный элемент. А Соня, хотя у неё всего двадцать восемь очков, принята. Почему? Отец! И какой возмутительный ответ мне дали: «Ввиду отсутствия общежития…» Это мне-то, москвичке! Чувствую себя очень странно – какая-то огромная чудовищная пустота. Что делать? Куда деваться? Мне всё кажется, что это сон – дурной противный сон. Вот сейчас проснусь – и всё будет по-старому, хорошо и ясно. Неужели правы «опытные» тётки и мне надо «приспосабливаться», а следовательно, лгать и стать «головоногой»? Солнце – громадный красный шар. Или это мне кажется? Да, оно садится… а в глазах рябит и двоится... Сижу, читаю, а в сердце вдруг кольнёт что-то нестерпимо острое, тоска защемит… Ах, зачем это не сон! 26 августа. Захотелось ещё раз провести беглый осмотр того книжного багажа, который поступил в мою бедную голову за последние полтора месяца, тем более, что я сейчас свободна, как никогда. В одну из прогулок в Серебряном бору Гриша прочитал мне Сологуба. «Это сжатая программа символистов», - сказал Гриша. Сологуб тоскует о том, что нет какой-то второй, тайной, загадочной жизни, хотя бы в снах, а есть только грубая, резкая действительность. Сильная вещь «В толпе». Она, как и в «Климе Самгине» и «Ходынке» Толстого, показывает толпу – грубого зверя, который даже из-за несчастных пряников давит, убивает, калечит людей. Ужасная вещь толпа – я снова пережила события этой зимы, когда на похоронах Чкалова попала в толпу. Прочла замечательную книгу Виноградова «Три цвета времени». Хорошо, очень выразительно показан Анри Бейль-Стендаль, умнейший человек своего времени, но не понятый и неоценённый своими современниками. Стендаль написал много книг, но я, к моему стыду, ни одной его вещи ещё не читала. Ставлю вам на вид, дорогая Нина Алексеевна. Сюжет книги Гревса «История одной любви» очень интересен – история любви Тургенева к Полине Виардо Гарсия, знаменитой певице и артистке, его встречи и дружба с Мериме, Жорж Санд, Флобером, Золя. Но написана книга скверно. Как сказал Горький об одном писателе, «портянки из бархата сделал». Анатоль Франс – «Боги жаждут». Могучий писатель, но с его трактовкой французской революции и якобинцев согласиться не могу. Обогатил мою историческую полку Манн – «Юность Генриха Четвёртого». Ромен Роллан – «Жан-Кристоф». О-о, тут надо целый восторженный трактат писать, а я тем более ещё не дочитала эту вещь. В моём теперешнем положении и при моих настроениях читала, перечитывала (а порой слезу роняла) над книгой Надсона. ...................................................................................... Писать о своих делах пока рука не поднимается...   27 августа.   Сегодня мне вдруг пришла шальная мысль: что, если я буду артисткой? И, подумав, пришлось сознаться, что я была бы самовлюблённой артисткой. Часто ловлю себя на нехорошем чувстве тщеславия. Вероятно, в каждом человеке бездна скверных сторон, но большинство их тщательно скрывает. Верно, у каждого есть в душе такие тайники, куда и сам не любит заглядывать – там мерзко... Вместе с тем в каждом человеке спят такие чувства – сильные, человечные, - о которых никто не подозревает. Нередко грубый, неласковый человек в душе очень нежен и чуток, и хорошо тому, кто вызвал эти чувства на свет – вознаграждение будет чудесное... Вообще самый интересный объект наблюдения – это человек! 29 августа.   Еду в Баку! В Комитете по делам высшей школы делается что-то невообразимо безобразное! Всех, которые не попали в индустриальные институты, гонят на педагогические, сельскохозяйственные, ветеринарные – в Алма-Ату, Пермь, Саратов и т. д. А таких, как я, зачумленных во имя отцов, тоже немало. Встретила одну девушку – у неё тридцать четыре очка (из сорока!). Отец её арестован – и судьба её, как и моя, судьба зачумленной. Не приняли. Она после ареста отца жила в кабинете директора школы (удивительно смелый директор!) и за один год прошла курс двух классов – девятого и десятого. И в институт прекрасно сдала. Но «сын за отца не отвечает». Каково лицемерие! Говорят, что я удачно попала – в Баку, на индустриальный. Можно было бы ещё ходить и драться. Я уверена, что добилась бы своего и осталась в Москве. Но я уже и так на человека не похожа – выдра какая-то! Как-то мои друзья встретят моё решение?   30 августа.   Еду! Странно, но радуюсь. Что-то новое, неизвестное увижу, какие-то новые встречи. Друзья мои ещё ничего не знают. 6 сентября. Всем знакомо то чувство, которое испытываешь при отходе поезда. Всё, что волновало, беспокоило, отходит назад, как бы остаётся на перроне вокзала, на душе сразу становится легче, веселей. Накануне я себя очень плохо чувствовала – так всё надоело, так замучили мысли о своей гражданской неполноценности, так опротивели добрые советы и милые улыбки тёток и мнимодрузей. Но только легла на верхнюю полку – облегчённо вздохнула. Дома малейший шум не даёт спать, а здесь грохочут колёса, плачут дети, вокруг смех и говор, а я сплю как убитая. Перед отъездом на меня нагоняли панику: смотри за вещами, не верь соседям, обманут, обкрадут. Первые полчаса я тревожно оглядывалась на соседей и на свои вещи. А потом махнула рукой – чему быть, того не миновать, и сразу стало легче. Вчера ничего не ела, а сегодня жуткий аппетит, и я с тревогой посматриваю на свои запасы. Соседи – грузины, едут в Баку. Мне с ними скучновато: они говорят по-своему, и для меня в их говоре не больше смысла, чем в грохоте колёс вагона. Окно открыто, но в него вместо свежести летит пыль и дымно-знойное дыхание паровоза. Поезд мчится по скучноватой равнине с перелесками, сёлами, небольшими станциями. Перед отъездом получила от Гриши письмо: «Хотел с тобой поговорить, но из этого хотенья ничего не выйдет – мы разучились с тобой говорить. А это необходимо. Я тебе сказал, что не верю тебе. Но вернее было бы сказать, что я не знаю тебя. «Знать человека» - это уметь предугадать его действия и желания. А я этого не знаю. Знаю только, что мы зашли в тупик, из которого выйти можно только по тоненькой дощечке, перекинутой через пропасть. Перейдёшь – пропасть и тупик останутся позади; оборвёшься или дощечка подломится – знакомству нашему конец. Вчера я хотел тебе рассказать всё, но что-то стоит между нами, и я не смог. О чём я думал? О верности к тебе. Это чувство до того старомодно, что хочется писать его через ять. Я не разговаривал ни с одной девушкой. Смешно? Пожалуй. И вот тогда-то я тебя и любил. А потом? Потом я решил, что ты разлюбила меня ещё весной 38 года, а затем, когда временами, выражаясь химическим языком, у тебя освобождались почему-то валентности, был я. В эту гипотезу, которая скоро перешла в уверенность, укладывалось всё. Ты мне никогда всего о себе не говорила, и поэтому я догадывался, что твоё увлечение братом Лены – кажется, Лёва? – перешло в любовь. Я был, быть может, в роли той «Книги очищения», которая была у одного немецкого агента во Франции («Изгнание» Л. Фейхтвангера). На твоей орбите было около восьми электронов, поэтому ты не можешь никого долго любить. Там, в Баку, будут новые впечатления, новые хлопцы... Как видишь, теория эта не лестная для тебя. И постепенно любовь моя спряталась где-то внутри меня, перешла в потенциальную форму. Тогда, во-первых, я начал разговаривать с нашими девушками. Среди них есть много славных. Особенно мне понравились две – Нелли и Валя. Мы пошли в кино, и как будто случайно я сел с Нелли. Я же в институте устроил так, что попал с этими девушками в одну группу. Как видишь, от верности не осталось и следа. Но, увы, это даже не увлечение. Стоит тебе появиться на моём горизонте – и всё летит к чёрту. Люблю ли я тебя? В квартире тишина. Тикает маятник часов и будто бы говорит: так было – так будет...» Виновата я – я безобразно запутала наши отношения. Но и сама в себе до сих пор не могу разобраться... ........................................................................................................ Ох, эти грузины! Набились в наше купе со всего вагона, пьют пиво и поют песни. Меня зовут уже Ниночкой, расспросили, куда и зачем еду. И вопрос, который я в личной жизни встречала только в анкетах: какой я нации? Правда, мой облик вызывает сомнение...   7 сентября. Сегодня проехали Ростов. Со всеми соседями перезнакомилась. Попутчицу зовут Ниной, а армян (которых я приняла за грузин) Сетрак, Гриша, Арутюн. Меня угощают со всех сторон яблоками, курицей. Сетрак очень красивый. Он зовёт меня Нана-джан. Нина – армянка, очень красивая, но немножко портит нос. Очень приветливая, общительная, смеётся хорошо, захватывающе.   9 сентября.   Вот и Баку. Здесь всё с первого шага поражает меня – и плоскокрышие дома, и море, и громадные пароходы, и люди... Но мне грустно. Чувствую себя одинокой. Остановилась у дяди Коли. Завтра должна получить ответ в институте. 13 сентября. А я ещё не занимаюсь. И здесь тянут подозрительную волынку, а время уходит. Ходила во Дворец культуры в читальню, познакомилась случайно со студенткой Раей. По её записям посмотрела начало лекций, кое-что списала у неё. Хотя официально ещё не зачислена, но уже начала заниматься. Но времени у меня излишне много и использую его для осмотра Баку. Вчера была в Балаханах и долго ходила по этому оригинальному району. Сегодня каталась на лодке в море.   16 сентября. Резинка в институте всё тянется. Возможно, что придётся уезжать. И перспектива здесь учиться мало улыбается – надо обязательно изучать азербайджанский язык. Сегодня опять каталась в море. Дул сильный ветер, в море гуляли большие волны. Но море, даже рассерженное, меня не пугает.   19 сентября. Завтра обещают дать ответ. Кажется, начну учиться.   30 сентября. С 20-го занимаюсь в институте. Но это не значит, что всё устроилось. Мне отказывают в стипендии. Сейчас решительные дни – через два-три дня всё выяснится.   6 октября. Вот и окончила «курс науки» - опять вагон, опять о чём-то торопливо, жёстко говорят колёса. В их захлёбывающемся гневном говоре что-то грозное для меня. То ли грозят раздавить меня, то ли выговор делают и как будто обещают дело исправить. Что случилось? Мне предстояло пять лет – страшно подумать, - пять долгих лет жить на иждивении тёток! А потом после учёбы пять лет отработать в том же Азербайджане! И вот еду... скучно... тошно... Сквозь муть будущего вижу только один просвет – работать! На завод, на фабрику или в геологическую партию!   8 октября. Сильно подвинулись на север: почувствовала сегодня ночью, когда продрогла, и сосед, спасая меня, накрыл своим пальто... А тоска и безнадёжность мчатся вместе со мной и давят мозг... Спасибо Гейне: только он рассеивает мою тоску, а порой вызывает и злобу на людей-мещан, оскверняющих воздух нашей родины... Вечером – Москва.   5 декабря. Только в последние два-три дня имею право немного отвлечься от учения и немного привести в порядок свои думы и настроения. Приехав из Баку, потеряв надежду на учёбу, я всерьёз стала думать о работе. Однако со стороны мамы встретила самый решительный отпор. «Ты имеешь право на ученье и должна учиться. И будешь учиться!» - заявила она. И вот я ещё раз убедилась, какая кремнистая твёрдость есть в маме. Кажется, уж больше невозможно выдержать тех испытаний и тех ударов, которые обрушились на её плечи, - арест папы, материальные лишения, отход от нас многих тех, кто неоднократно сидел за нашим столом. А теперь ещё и боль за дочь, которую лишили права на учёбу за какие-то неведомые нам грехи отца. Мама написала письмо Сталину. Написала всё и очень резко. «На каком основании нарушают принцип, вами же провозглашённый: «Сын не отвечает за отца?» Неожиданно (для меня!) маму вызывают в Комитет, и она возвращается домой с путёвкой в институт! Я буду геологом – о чём мечтала! Меня приняли, несмотря на двухмесячное опоздание, дали стипендию, но предупредили: «Догоняйте!» Как я работала! Света не видела! Ещё и сейчас не догнала, но уже виден просвет, стало легче и лучше. Помощь мне понадобилась большая, и я по наивности надеялась на своих друзей. Думала: Лена тетради перепишет, Гриша заниматься со мной будет. Из этого ничего не получилось. Мама переписала мне тетради, дядя Коля помогал чертить. А основной воз тянула, конечно, в одиночку сама. Мои друзья не поняли и не почувствовали моего тяжёлого момента – дружба была на словах, а когда потребовалась помощь, - я её нашла в другом месте. Мне особенно нужна была моральная поддержка, в особенности тогда, когда все «науки» встали передо мной сплошной тёмной стеной, о которую можно было лоб расшибить. Лена даже не звонила ко мне: «Я – говорит -  боялась помешать тебе». Деликатность-то какая, и очень вовремя! С Гришей ещё хуже. Звоню, прошу прийти, а он не может: «Некогда!» А на днях обещал прийти и не пришёл! Для меня теперь ясно: всё прошло! Он ещё не сознаётся, но уже ясно. Он ищет других занятий и развлечений, со мной ему скучно... Короче говоря, за месяц Гриша был у меня два раза, а Лена – один. На друзей (таких!), следовательно, в трудную минуту рассчитывать нельзя. Но самое скверное во всём этом, что Гришку... люблю! Крепко, серьёзно, молча... А он уходит от меня...   7 декабря.   Вечер. Одиннадцатый час. Погода, как у Блока в «Двенадцати» - ветер и снег – снег и ветер... Когда проходишь по мосту у парка Горького, невольно обращаешь внимание на снежную белую даль, уходящую по Москве-реке. Вдали тёмная полоска леса, над головой мощное и в то же время ажурно-лёгкое строение моста и над всем этим тяжёлое московское небо. В нём своеобразная красота, особенно в вечерний час, когда из-за куп Нескучного сада по небу пойдут сполохи багрового заката... ......................................................................................... «Да, Гриша, всё, что ты говорил, правда... Гриша, Жора, Лёва... В жизни очень холодно, одиноко. Без дружбы не может быть жизни. Я ищу дружбы. У меня нет брата. Может быть, у каждой девушки должен быть брат – он даст ей дружбу и братскую любовь. Но, повторяю, у меня нет брата... Разойтись в разные стороны, потерять самое лучшее, что есть в жизни – дружбу и любовь – ты сам понимаешь, что я этого не могу сделать. Я тебе говорила, что жизнь без тебя мне кажется пустой. Не скучной – нет, даже иногда более весёлой, но пустой, лишённой хорошего глубокого содержания. Ты приносишь в мою жизнь нечто лучше того, чем обычно живут люди. Ты приносишь хорошие чувства, умную истинную сущность жизни... Во мне, как и во всяком обыкновенном человеке, есть разное: много хорошего и столько же плохого. Ты пробуждаешь лучшие стороны, ты поднимаешь меня надо мной же... Ты меня последний раз сильно оскорбил, ты меня совсем даже не уважаешь (не говоря уж о любви), а скоро, пожалуй, и презирать начнёшь. Ты говоришь про себя: «Книга очищения». Может быть, это и так. Среди моря житейской грязи и грубости ты для меня – чистый островок. О том, что я тебя люблю, я повторяю ещё и ещё раз. Люблю твои милые глаза, твои кудри и умный лоб. Мысленно прослеживаю историю наших отношений. В сущности, я начала жить только весной 1937 года. С тех пор все самые лучшие дни, мои мысли и чувства связаны с тобой. Ты крепко вошёл в мою жизнь, и вырвать тебя будет очень, очень больно... То, что я тебе сказала, относится к тебе и Лене. Вы оба – одно и то же. Лена в меньшей степени, но тоже «Книга очищения». И если рвать, так я буду рвать с обоими. С Леной мы легче сживаемся – у неё характер слабый, поддающийся. А все недоразумения с тобой происходят от наших характеров. Я замечаю у себя признаки «верховодничанья», ты тоже не любишь подчиняться. Оба упрямые, оба своенравные, а я ещё (из-за семейной трагедии) и неврастеничка – ну разве же мы можем мирно жить? Всё это вселяет в меня уверенность – конец близок, всё кончено... Но я люблю тебя... есть ещё надежда... Говори же, отвечай...» ................................................................................. Было и такое письмо, после крупного разговора с моими друзьями... 10 декабря.   Вчера была на выставке русской исторической живописи (Третьяковская галерея) и только сейчас попытаюсь разобраться в своих впечатлениях. Когда я была в Баку, меня многие (армяне, тюрки, грузины) спрашивали, какая у меня национальность. Этого вопроса у меня в Москве не возникало, в нашей семье этот вопрос тоже не возникал. И вдруг люди стали интересоваться моей национальностью. Особенно, когда у меня, москвички, потребовали изучения азербайджанского языка, я почувствовала себя русской. До этого у меня ни мыслей, ни особых ощущений своей национальности не было. К другим национальностям я отношусь ровно – все нации для меня равны. Вчера, когда я после осмотра выставки шла домой через центр, по Красной площади, мимо Кремля, Лобного места, храма Василия Блаженного, - я вдруг вновь почувствовала какую-то глубокую родственную связь с теми картинами, которые были на выставке. Я – русская. Вначале испугалась – не шовинистические ли струны загудели во мне? Нет, я чужда шовинизму, но в то же время я – русская. Я смотрела на изумительные скульптуры Петра и Грозного Антокольского, и чувство гордости овладело мной – это люди русские. А Репина – «Запорожцы»?! А «Русские в Альпах» Коцебу?! А Айвазовский – «Чесменский бой», Суриков – «Боярыня Морозова», «Утро стрелецкой казни» - это русская история, история моих предков...   15 декабря. Как только подхожу к строгому, стильному зданию Библиотеки имени Ленина, странное чувство овладевает мной. Всё, что до этого волновало, тревожило или радовало, все житейские мелочи и дрязги – всё отходит в сторону, и я вхожу в умную тишину читальни спокойно, неторопливо, точно боясь расплескать из полной чаши драгоценный напиток – живую и мёртвую воду... Хорошо в читалке. Здесь строгая тишина. Не мёртвая, гнетущая и тревожно настороженная, а тишина умная, располагающая к углублённой, вдумчивой работе. Шелест переворачиваемых листов книг или тетрадей, шёпот сотрудниц, лёгкое дуновение ветерка от приходящих и уходящих посетителей. Тишина читалки напоминает мне тишину леса в безветренный день – тихо так, что слышно биение собственного сердца, и в то же время вокруг бьётся и кипит жизнь... Полюбила я читалку. Часто захожу и сижу в своём любимом уголке. Лампа, ручка, чернила, тишина. Сотрудницы уже знают меня, привыкли и быстро, аккуратно выполняют мои заказы. Если какой-либо книги нет, то в следующий раз её для меня обязательно отложат. Иногда книга не идёт в голову. Тогда переходишь к перу и бумаге. Вот и сейчас мне захотелось опять провести смотр прочитанного за последние три месяца, заполненных мрачными мыслями и переживаниями. Очень тяжёлое было время – мне дали понять и осознать мою гражданскую неполноценность за грехи отца, потом эта неудачная поездка в Баку, хлопоты и волнения в Москве, затем сумасшедшая гонка в учёбе. Но всё же мою книжную полку можно кое-чем пополнить. Только вчера прочитала – но с неё хочется начать – чудесную драму Генриха Ибсена «Пер Гюнт», она сказочно-фантастическая, грациозная и как будто звучащая. Читаешь и точно слышишь музыку. Я закрываю глаза и слышу песню Сольвейг, вижу на склоне лесистой горы шествие гномов, троллей и домовых, сказочно-красивую «Женщину в зелёном»... Мечтаю услышать когда-нибудь музыку Грига к «Пер Гюнту». Вересаев («Без дороги», «Записки врача», «На повороте» и др.), Помяловский («Мещанское счастье»), Слепцов («Трудное время»)... «Хождение по мукам» А. Толстого. Замечательная книга! Кнут Гамсун («Голод», «Пан», «Виктория»). Гордые гамсуновские люди, а любовь для них – рок. Хороша и гамсуновская природа. В последнее время Гамсун скатился к фашизму. Надо будет познакомиться с литературой о Гамсуне. Замечательные книги Ромена Роллана «Гёте» и «Бетховен». Я недавно была на квартете имени Бетховена. Музыка оставила глубокое, сильное впечатление. Я с грустью думала, что в моём образовании такой громадный пробел – нет музыки. Увлечённая Бетховеном, я бросилась к книгам о нём. Если малограмотна в музыке, то хотя бы почитать о музыкантах. Боккаччо – «Декамерон». О впечатлении, со скромной улыбкой, умолчим. О. Генри – «Новеллы». Говорят, что это «американский Зощенко». Это глупость, конечно. О. Генри несравнимо лучше, глубже, оригинальней и, главное, умней Зощенко. И (в который уж раз!) опять Гейне. Он ездил со мной в Баку, вернулся и вновь мне грустно улыбается: Печально и вместе забавно Иногда убеждаемся мы, Что любят два сердца друг друга, Но верить не могут умы. Ты слышишь ли, крошка, как много Любви в моём сердце? Она Головкой качает: «Бог знает, Кому та любовь отдана».  20 декабря.   Ещё раз прошлась по Музею нового западного искусства. Здесь мне многое непонятно. У отца был хороший друг, хороший художник Доброковский. Мы все его звали «Худогой» (искажённо от «художник»). Один раз (года три назад, а сейчас он тоже арестован) я была в музее вместе с ним, и он давал объяснения. И всё же многое до меня не доходит. Почему «Девушка в чёрном» (Ренуар), а чёрного нет – все краски есть, кроме чёрной? Более понятна его же «Девочка с кнутиком», где белое дано цветами радуги. А вот «Сосна» (Синьяк) похожа на попугая. Пикассо и фермершу, и девочку, и пьяницу изображает геометрическими фигурами... Если это художественные искания, то следовало бы показать, что эти искания дали. Понравился мне Дени («Полифем») и Марке – особенно его «Везувий». В общем, впечатление от музея неудовлетворительное... Впрочем, некоторые утверждают, что это надо понимать как «недоросла». .................................................................................................. Вчера была в Художественном театре на комедии «Смерть Пазухина». Досадно – до сих пор плохо знаю Салтыкова-Щедрина.   28 декабря. Сегодня мама получила подарок, очень её порадовавший: директор института прислал ей письмо с сообщением, что её дочь Нина Алексеевна, студентка первого курса, сдала все зачёты за первый семестр и показала отличные успехи. Маму и директора школы (вот с этим уж я никак согласиться не могу!), в которой я училась, поздравляет и уверен, что она (это – я!) и в дальнейшем будет высоко держать знамя отличницы учёбы. Для бабушки это явилось предлогом выпить, а для меня – средством покрыть стоимость билета на оперу «Прекрасная Елена» в Театре Немировича-Данченко.  Оцифровка этого дневника ещё не закончена. Продолжение следует.

  С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.

Следующий, 31-й выпуск рассылки смотрите здесь.

 

ПОДПИСАТЬСЯ НА РАССЫЛКУ