Здравствуйте, друзья!

Продолжаем читать «Дневник обыкновенной девушки». 1940 год. 2 января. Проводили старый и встретили Новый год. Были только свои – дядья и тётки, Стелла и бабушка. Несмотря на обилие напитков, было во встрече что-то минорно-похоронное. Не было отца, а дядя Илья, подвыпив, рассказывал о своём многомесячном тюремном опыте. Некоторые детали и подробности ужасны. Страшно подумать: неужели и моему отцу пришлось пройти через это?    На рассвете я, Стелла и Леля пошли гулять. Зимний рассвет в Москве чудесный. И это был первоянварский рассвет, когда многие москвичи только что заканчивали ночь. Мы немножко похулиганили на улицах, студентка-отличница не отставала от школьниц. Когда к нам привязались какие-то подгулявшие «новогодники», мы со смехом убежали...     Нина и Леля, 1939 год   Уснула как убитая. И проснулась только в пять часов вечера. Начался год. Что-то он даст? Хочется учиться, читать, расти...   20 января.   Я люблю Москву. Сегодня у меня была бессонница. Долго ворочалась, пытаясь уснуть. Потом тихо встала, оделась и вышла на улицу. Был четвёртый час. Тишина безлюдных улиц, хороший бодрящий мороз... Я пошла без цели и не выбирая направления. Прошла через центр. По-новому увидела и ощутила Красную площадь, Кремль и алое знамя над Кремлём. Не умею, не могу даже определить своих чувств. Слов нет. Жаль, что не знаю музыки. Только в звуках торжественной симфонии можно, наверное, отлить те чувства, настроения и смутные образы, охватившие меня в этот предрассветный тихий час... Отсюда я углубилась в сумеречную тишину замоскворецких переулков... Москва! Только одно это слово волнует и наполняет душу гордостью, настраивает на песенный, былинный лад. Тысячелетия шли над тобой, Москва! Из пожарищ, из моровых язв, голодовок, из хищных лап иноземцев, из кровавых междоусобиц вставала ты, Москва, всё более и более красивой, могучей и милой русскому сердцу. Грозовые тучи собираются сейчас на горизонтах. Но разве они могут испугать Москву? Москва может сгореть, но Москва, как сказочная птица Феникс, вновь возродится из пепла ещё более могучая и прекрасная. Я – москвичка! Москва для меня – родная мать. Она порой бывает сварливой, строгой, требовательной, но всегда она была и будет любимой мамой... Шесть часов утра. Леля проснулась, удивлённо вытаращила глазёнки и сказала: «Нина, ты что так рано встала?» - и опять сладко заснула. Лягу и я. А перед сном на подушку свою возьму Гёте: Всё ты хандришь, о несбыточном мыслишь! Да оглянись: сколько жизни вокруг! Счастье всегда возле нас. Научись лишь Брать его полною горстью, мой друг.   24 февраля. День Красной Армии был как бы итогом моей комсомольской, общественной работы за эту зиму. Райком комсомола в порядке проверки готовности комсомола к обороне в день Красной Армии провёл военизированный переход Москва – Сходня – Нахабино – Москва. Я была назначена командиром роты студентов нашего института. Пробная мобилизация и переход прошли хорошо. Моя рота выполнила маршрут в указанные сроки, дисциплина, политработа во время перехода – всё было в соответствии с приказом командования. Приказом по батальону мне была объявлена благодарность. В общем, к войне готова. Одно плохо: из-за близорукости не могу научиться хорошо стрелять, а напяливать очки не хочется – корове седло!   8 марта. Между друзьями не то что «чёрная кошка» пробежала, а ширится холодная пустота. Вспомнила Настю хвалынскую. Что-то далёкое, детское, но красивое... Долгая разлука стала могилой для красивой детской дружбы. А с Гришей и Леной? В особенности с Гришей? Любовь не получилась, а дружба тоже покрывается какой-то кисленькой плесенью. 18 марта. Передо мной «Очарованная душа» Ромена Роллана. Пока прочла две книги – «Аннета и Сильвия» и «Лето», но уже покорена и очарована, как когда-то «Жан-Кристофом». Аннета Ривьер! «Ривьер» - по-французски река. И жизнь Аннеты похожа на полноводную, глубокую реку: то бурную, кипуче-шумливую, то величаво-спокойную. Большая психологическая правда, оптимизм: «Я принимаю жизнь такой, какая она есть. Пусть трудная, пусть страшная, но я принимаю её – я принимаю её вызов!» - лейтмотив Аннеты.   2 апреля. Лежу больная. Давно хотелось «поговорить» с дневником, но, видно, теперь только, больная, и могу это сделать. Со старым покончено. С Леной и Гришей. И хорошо – слишком стала утомительна эта бесплодная игра. Я ещё в начале марта сказала Грише, чтобы он забыл мой телефон. Он не слушается, но я неумолима. Без боли и сожаления расстаюсь с друзьями. Лена – «суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано». Безвольная, вечно раздражённая, много обещает и ничего не дает. Я устала от идиллических картин и мелодий. У нас в группе интересен Женька. Ему двадцать шесть лет, кандидат партии. Он как-то рассказал мне о своём пути в вуз. Вот это была борьба! Надо перестраивать весь строй своей жизни и переходить в следующий этап – от школы в вуз.   6 апреля. Была в Музее восточных культур на китайской выставке. Китайское правительство передало Советскому Союзу на сохранение шедевры китайского искусства. Китайская живопись на свитках, чудные инкрустации, фарфор, слоновая кость, вазы, веера, шелка, халаты и совершенно непревзойдённые изумительные вышивки по шёлку. А фонарь! Всё это надо видеть, нельзя рассказать. Два часа я провела на выставке, как в сказочном царстве. ............................................................................................... Сейчас два часа ночи. Тишина. А я читала Эдгара По. У-у! Мороз по коже от этих рассказов...   20 апреля. Ещё раз была в консерватории на концерте Гинзбурга, исполнявшего сонаты Бетховена. И ещё раз убедилась, что мне рано ходить на такие серьёзные вещи. Мало что поняла, хотя в отдельных местах сильно захватывало...   30 апреля.   В нашей группе из общей студенческой среды выделяются Жора, Женя, Володя, Ира. Но они живут обособленной группой. А у остальных общий уровень развития невысок. Одно время меня заинтересовал Женя, но потом обнаружила в нём недостаточную культуру, ограниченность. Мне хочется ближе познакомиться с Жорой, но он не делает шагов навстречу мне, а я, конечно, первой тоже не сделаю.   8 мая. Кажется, это самое лучшее, что я слышала в консерватории, - Ленинградская хоровая капелла и хор мальчиков под управлением Свешникова. Хор выступает без всякого аккомпанемента, но как мощно и красиво звучат голоса! Порой кажется, что это звучит орган. Особенно мне понравилось «Эхо».   22 мая.   Грызёт хандра, как крыса голодная. И понимаю, почему: это тоска по друзьям. Друзей не хватает. Вокруг меня нет интересных людей. Вот только Жора, но дружбы у меня с ним не получится, я это ясно вижу. Мне девятнадцать лет. Кажется, самый расцвет молодости, а мне скучно. Боже мой, какие у нас в группе серенькие, мелкие люди! И с ними мне жить и учиться пять лет! А впрочем, чем я лучше их? Кажется, хуже, но только мне скучно! «Что в наше время может дать институт? Нужен ли он, и можно ли стать культурным человеком без него?» «В институтах учатся одни дураки. Гениальные, одарённые люди всегда в конфликте с массой. Отличники большей частью ограниченные люди. В институте не жизнь, а прозябание». Это всё афоризмы Жорки. Следовательно, и он дурак, если учится в институте?! Вспомнился анекдот из логики... Один грек сказал: «Все греки врут» и т.д. Но в спорах Жорка увёртливый и способен вопреки правилам на «подножку».   23 мая. ............................................................................................... Кончается третья тетрадь моего дневника. Третий кусок моей жизни. Каждый раз, когда кончается тетрадь и её приходится откладывать в архив, мне почему-то грустно. Мысленно прослеживаю свою жизнь – детство и юность. Быстро летит. Смотрю на свою фотографию тридцать шестого года, когда папа уезжал на Север. Неоперившийся «гадкий утёнок», с удивлёнными глазёнками – не то татарчонок, не то калмычка, - смотрит и удивляется чудесам жизни. И вот я вышла на порог «большой» жизни и вижу: расстилается передо мной туманно-лиловая даль, манит неведомыми радостями, обещает бури в своих просторах и сладостный покой в каких-то далёких гаванях. Чья-то мужественная сильная рука лежит на плечах, а детские ручки обнимают шею... Но прежде всего мне хочется бури: Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой, А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой! Тетрадь четвёртая  Лето, 1940 года (листки блокнота) ...Он легонько тянет её за руку дальше и дальше в лес. Неожиданно целует в щёку. - Ты что? Что тебе от меня надо? Они стоят. Её руки в его сильных горячих ладонях. Он слегка тянет её к себе: - Я просто тебя люблю. Перехватило дыханье, но пересиливаю себя и, задорно тряхнув головой, говорю: - А я тебя нет. - Это неправда, ты врёшь! - Как это вру? Говорю и повторяю: не люблю! Ты мне нравишься, это я могу сказать, но любить? Нет! - А я люблю! - Ну и люби. А я не буду. Он сильно жмёт руки, раскачивает их. Разгорячённые беготнёй и борьбой, громко бросают слова: «люблю», «не люблю»... Потом вдруг срываются с места и, не расцепляя рук, быстро шагают по лесу. - Какой ты странный человек, Жорка! Тебе говорят, что тебя не любят, а ты утверждаешь обратное. Как это можно? - Потому что это не так. У девушки бьётся сердце – тяжело и гулко, грудь наполняется волнением – неужели она любима? А на следующий день он говорит: - Ты, кажется, обиделась на мои пьяные слова вчера вечером? Холодный обруч сжал сердце, но внешне спокойно сказала: - Нет, что ты... стоит ли говорить об этом... Но в комнате своей упала на кровать, стиснула зубы от злости. Как он смеет оскорблять своими капризами? - Нина, что с тобой? - Уйди! Я тебя ненавижу! Кто тебе дал право издеваться надо мной? - Нина, но я люблю тебя! – Голос встревожен. - Врёшь, тебе поиграть хочется... А рука её уже тянется к его голове, и вся она – порыв и желание. Поцелуи, объятия, слёзы и радость – всё смешалось. - Ведь я тебя тоже люблю... - Это правда, Нина? - Ну, конечно, противная твоя голова... Следующие дни полны смешанным чувством – и счастья, и боязни, что счастья ещё нет, а есть лишь призрак его. И ещё брало сомнение: почему, когда они вдвоём, они не могут разговаривать? Словно эти два человека, жадно стремящихся друг к другу, не имеют общего языка. Чтобы сгладить неловкость молчания, он целовал её. Но этот выход из положения ей не нравился. Она думала: они друг друга очень мало знают. Нужно узнать его поглубже, надо сблизиться духовно, сродниться. Эта мысль ей не давала покоя, а его... раздражала. Достигнуть физического сближения нетрудно, а вот познать себя и друга своего – это не удавалось. Отношения казались нечистыми, нехорошими. Это не любовь, а голая физиологическая страсть. Она пыталась постичь его внутренний мир, его мысли, влечения. И ни на один вопрос не получала ответа. - Что в этой любимой голове? Не знаю, ничего не знаю! Неуверенность и страх закрались в сердце, предчувствие близкого конца не давало покоя. Ну что же, пойдём навстречу всему, чему суждено случиться. А он был настойчив, его неукротимые желания смущали. Но она также настойчиво отклонялась от более интимных отношений. - Ну, милый, пусти... не надо... Ну почему, Нина? Я хочу, Нина, чтобы ты была моей от последнего пальца до корней волос. И он ласкал её сильными, грубыми руками. - Будь моею! - Нет... я тебе говорю, что этого не будет. - Будет! Всё будет... Не сейчас, так после. - Никогда! Сцена повторялась несколько раз и утомляла обоих. - Все так говорят... Хочешь, я больше не буду требовать? - Хочу. - До какого времени? - Навсегда. - Ну, до конца практики? Да? - Хорошо. Расстались неохотно. А наутро... Что случилось? Ничего... Он едет в Москву завтра и вместе с Ирой занимается. Что же случилось? Ничего. Он занимается с другой студенткой. Потом они уезжают. И что же? Да ничего... Только я уже его не провожала, как раньше... Затем приезжает Ира. Она в «ударе» и очень эффектна – так всегда бывает с девушкой, когда у неё что-то замаячит впереди. Мне грустно. Я вижу: Ира жалеет меня, но она ещё ничего не хочет говорить. Но мне всё ясно: он уже не мой, он с Ирой. Игра это или что другое? Злость, обида, пустота... Он приехал, и стало ещё хуже. Они не смотрят друг на друга. Он с Ирой. Его рука часто задерживает руку Иры, они всё время вместе. Игра или серьёзное увлечение? Но всё равно – покорности от меня не дождётся, а любовь и уважение убьёт. Да, надо отойти... ...И так до конца практики. Перед отъездом он тянет меня в лес. Он говорит, что во всём виновата я: с чего это я на него надулась? Затем ему кажется, что хотела его закабалить... И вообще нельзя же так жить – смотреть друг на друга, а остальное презирать... Надо же упорядочить отношения, пусть они будут нормальными... Не-ет! Любя, такие слова не скажут. Какие там нормальные отношения! - Так ты меня любишь? - Люблю... – Но голос звучит неуверенно. Любит, а на стороне флиртует. Нет, у неё так не выйдет, она не умеет разбрасываться. Если любит одного – все остальные не стоят внимания. Верно, это скучная любовь, но она такова... ............................................................................................  22 сентября.   Перечла сейчас летние записи. Стало грустно. Улетело всё, о чём мечтала: о сильных, искренних чувствах, о глубоких переживаниях. Что-то вспыхнуло и погасло – как болотный газ. Но мне сейчас всё же трудно, особенно потому, что каждый день видимся. Он предложил мне объясниться. К чему? Достаточно унижений. Я проверяла свои чувства и убедилась: нет у меня к Ире ни злости, ни зависти, ни обиды. Ира мне нравилась и нравится сейчас. А с Жоркой мы не подходим друг к другу. В последнее время стала чаще вспоминать Гришу. И жаль утерянную чистую дружбу и любовь. А Лена? Я её очень любила и люблю до сих пор... Хорошо бы встретиться, как прежде, и говорить, говорить... Но тропинки заросли травой...   30 сентября. До сих пор, хотя прошли сутки, звучат во мне сонаты и симфонические отрывки Чайковского. Очень хорошо. Большое, глубокое впечатление. Я становлюсь, не зная музыки, «болельщиком» музыкального искусства. Бегаю по концертам и операм, читаю о великих композиторах. За лето умудрилась достать и прочитать о Глинке, Франце Листе, Вагнере, Чайковском, Рубинштейне. Хорошая книга Майкапара «Годы ученья». Книга дала мне некоторые понятия о музыкальном мире и целом ряде наук, о существовании которых я и не подозревала: эстетика, гармония, теория композиции, о фразировке, о сходстве музыки с архитектурой: «Архитектура есть застывшая в одном моменте музыка, а музыка – развёртывающаяся во времени архитектура». Познакомилась со всей «могучей кучкой», с историей её возникновения, её ролью и значением не только для русского музыкального искусства, но и для мирового. Для чего мне это, мне, будущему геологу? Мне кажется, что нельзя быть культурным человеком, если не можешь разбираться в музыке, -  это одно. И другое – я просто люблю музыку. Она уносит меня в неведомые края, навевает удивительные грёзы и волшебные видения, как ни одно искусство. В музыке – движение, полёт. Архитектура, живопись, скульптура – статика, что-то отсечённое от жизни и навек умерщвлённое...   6 октября. К моему стыду, это первая книга Стендаля («Рим. Неаполь. Флоренция»), которую я прочла. Читала с большим интересом, но убедилась в своей отсталости – много незнакомых имён сбивают с толку. Честно говоря, требуется перечитка, разумеется, в более подготовленном состоянии.   8 октября. Спасибо Паустовскому за его книгу о Левитане. Тепло и вдумчиво, выразительно рассказана биография большого, своеобразного художника. Хорошо сказал Чехов о картинах Левитана «Золотой плес», «Свежий ветер», «Вечерний звон»: «На твоих картинах даже появилась улыбка». Как это хорошо, «по-чеховски» сказано! Паустовский и заставил меня ещё раз пойти в Третьяковку, где, конечно, в основном смотрела Левитана. Две картины – «Золотая осень» и «Март» - особенно понравились своей жизнерадостностью, синим небом, воздухом. На них «улыбка». Но две другие – «Над вечным покоем» и «У омута» - навеяли дикую тоску.   20 октября. Ещё раз прочла «Воскресение» Толстого. Нехлюдов мне противен до тошноты, несмотря на все старанья автора сделать его привлекательным.   16 ноября. Сегодня немного расклеилась и в институт пошла только для того, чтобы освободиться от занятий. По обыкновению быстрым шагом шла по Калужской – в платке, какая-то растрёпанная и смешная. Вдруг в двух шагах впереди вижу – Вера и Жора. Сердце забилось, и я быстро-быстро обошла их, отвернувшись в другую сторону. Но Вера меня узнала и что-то вскрикнула... Скорей, скорей... Дурная! Я, конечно. Всё ещё не успокоилась, а времени прошло немало! Вера шла в красивой котиковой шапочке, в хорошем пальто, а он, склонившись к ней, говорил что-то такое, отчего всё лицо её светилось радостно и весело. Стало очень нехорошо – я как будто завидую. Я не ревную, нет, просто я хочу быть на её месте... И особенно сильно почувствовала своё собственное ничтожество, свою некрасивость и ветхость, полунищенскую дешевизну моего пальто. Мои дорогие родственнички часто же говорят мне, что я некрасива. Спасибо за любезность, но я сама это знаю. Широкие, разросшиеся брови (отцовские), серьёзная складка на лбу, глаза обыкновенные, нос картошкой, широкие скулы – это моё лицо. Чаще всего оно серьёзное – брови сливаются, глаза сощурены, губы выдаются вперёд. Когда смеюсь – скулы разъезжаются в стороны – монголка! В такое лицо нельзя влюбиться. А полюбить? Гриша говорил когда-то, что я красива. Этот мальчик всё во мне идеализировал. Как далеко всё это ушло... Вспоминаю, как мы ходили на Москву-реку. Была зима, зима очень суровая, но мы часами гуляли по пустынной набережной, где было, конечно, особенно холодно. В последнее время мы часто целовались. Он целовал робко, но страстно. Я же ни разу не ответила ему поцелуем. Почему? Стеснялась, было как-то смешно и неловко... И всему конец! Кажется, уже восемь месяцев мы не виделись. С Гришей связано отрочество, юность и первые шаги в жизни, чистые мечты, грёзы юности. Гриша, Лена, мои дорогие друзья, вы и не знаете, как я вас люблю и часто думаю о вас! С Гришей была поэзия, а с Жоркой – чад, угар, хмель. Почему наши отношения быстро порвались? Разозлила его моя неуступчивость или же увлёкся Ирой? Но всё это кончено. Сейчас, оглядываясь вокруг, вижу серость и скуку. И все мне противны... Изнываю от будничной, медленно текучей жизни. Хочется нового, будоражного. Я даже период экзаменов люблю – время подъёма, борьбы, порывов... От старого у меня осталась Нина Андреевна! Какая она умница, чуткая, энергичная и живая. Я с ней редко встречаюсь, но тёплые, дружеские отношения не остывают. Говорим всегда с полной откровенностью обо всём. 18 ноября. Вчера был долгий разговор с Ниной Андреевной, и она раскрыла мне весьма распространённую разновидность таких подлецов, которые только и стремятся к тому, чтобы «рвать цветы невинности». Жорка – один из таких подлецов. На мне сорвалось, так теперь он ищет утешения у других... Но сама Нина Андреевна тоже накануне полной катастрофы: её муж арестован. Физически и морально она чувствует себя разбитой, хотя ещё и пытается держаться. Ей пришлось подать заявление об уходе с работы. Она решила уехать из Москвы – в провинции, на новом месте, среди новых людей попытаться восстановить душевные силы. С её отъездом я лишаюсь последнего друга моей юности.   30 ноября. Первая весточка от папы и какая же страшная: он особым совещанием при НКВД признан «социально опасным элементом» и приговорён к заключению на пять лет. Он просидел в тюрьме под следствием больше двух лет – двадцать шесть месяцев. Удивительно, письмо папы полно какой-то странной свежести и бодрости. Столько просидеть в тюрьме (и, возможно, так же, как и дядя Илюша!), получить приговор на пять лет и с увлечением описывать то место, куда его выслали «на перевоспитание». Дикое ущелье, холодная, хрустально-прозрачная и кипучая таёжная река. Папа назначен звеньевым на строительстве дороги. В его звене – три лейтенанта-пограничника и двое рабочих. Все или «опасные», или «деятели» троцкизма и пр. Папа очень хорошо описал и тайгу, и своих товарищей по несчастью. И написал песню, которую сочинил в тюрьме один артист московской оперетты.   Мне и письмо и песня очень понравились, а мама буквально рассвирепела. «Виноват он или нет? Почему он не обжалует приговор? Пишет всякую ерунду и чепуху, а про дела ни слова...» Кому-то собирается писать...   30 декабря. Алексей Костерин   Прошёл год. Он дал немало. Была упорная работа – и летом, и в первом семестре, и сейчас. Я должна быть серьёзным геологом, знающим. Была общественная работа, работа с душой и настроением. Было и любовное головокружение. Нет и не было одного – дружбы.   Оцифровка этого дневника ещё не закончена. Продолжение следует.

  С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.

Следующий, 33-й выпуск рассылки смотрите здесь.

 

ПОДПИСАТЬСЯ НА РАССЫЛКУ