Здравствуйте, друзья!
Сегодня вы получили последнюю часть дневника Нины Костериной. 1941-й…
Возможно, отнюдь не все читали предыдущие записи. Но эту, последнюю часть, я рекомендую всем. Очень полезно не только для нашего ума, но и с целью воспитания чувств, самых различных чувств…
В следующем выпуске рассылки, который произойдёт в ближайшие дни, будет опубликовано интервью с сестрой Нины, Еленой Алексеевной Костериной, которую она в своём дневнике называла Лелей.
Дневник обыкновенной девушки.
4 января 1941 г.
Будто новогодний подарок – 31 декабря получили письмо от папы. Оно шло месяц. Папу с дорожного строительства перевели рабочим в буровую партию, которая исследует грунты для строительства мостов. Живет партия в палатках и кочует с одной реки на другую. Письмо опять бодрое, свежее. А на мамино ворчанье только и ответил: «О деле писать нечего. Дела нет, а есть слон из мыльного пузыря. Я не умею опровергать то, чего нет, и не было, и даже не могло быть...»
И дальше – густые яркие краски о природе и о людях, с которыми живет и работает. В конце ноября, когда было послано письмо, буровая партия переселилась при пятидесятиградусном морозе на новую речку, которой еще нет и на карте. Прежде чем поставить палатку, им пришлось разгребать снег метровой толщины... И меж строк письма какая-то неуловимая ироническая улыбка. И еще одна песенка:Я живу близ Охотского моря,
Где кончается Дальний Восток.
Я живу без нужды и без горя,
Строю новый стране городок...Песенка неизвестного автора, конечно заключенного.
6 января.
Вчера была в консерватории на Бетховене. Исполняли 8-ю симфонию, концерт для скрипки и увертюру «Эгмонт». Дирижер Натан Рахлин, скрипка – Полякин. Сидела я, как обычно, во втором ряду партера (а билет в первом ряду с конца – под крышей!).
Как ни странно, но игра Полякина меня не затронула. Я больше смотрела на него, чем слушала. Но «Эгмонт» меня подхватил – не знаю, как это описать, – мне захотелось встать, идти куда-то, я почти физически ощущала полет – в груди тревожно билось сердце, дышать было трудно. Я в восторге долго аплодировала и не отрывала благодарных мокрых глаз от Натана Рахлина. Он кругленький, полненький толстячок, с очень приветливой улыбкой. Но когда он дирижировал, он был могучий великан, от его движений вздрагивал не только его пюпитр, но и мой стул.
Увертюра «Эгмонт» и «Леонора 3» понравились мне больше, чем симфония. Не знаю почему...
Очень люблю Грига – сказочные мелодии, прелестная музыка. Все это мне дорого и мило. Слушая Грига, вспомнила Гришу... Серебряный бор, вечер, шум леса. Григ навевает лирическое, тихое настроение. Бетховен тревожит, зовет к борьбе, к восторгам победы – и порой он мне даже страшен...
А сегодня Бах. Я о нем пока ничего не знаю. Пойму ли что-нибудь?8 февраля.
Я очень давно стремилась услышать «Пер Гюнта» и наконец была вознаграждена. Мало сказать: понравилось. Я просто в упоении. Я сидела в первом ряду партера (конечно, опять с билетом на галерку) и могла наблюдать всех исполнителей. Волнение Шарановой, интересную игру Толчанова – все до мелочей пришлось рассмотреть. «Пришлось», потому что это очень мешало слушать музыку, пока я не рассердилась и не перестала смотреть на сцену. А Пер Гюнт!
20 февраля.
Прочитала «Ярмарку тщеславия» Теккерея. Есть у него неплохие советы для людей, желающих преуспеть в обществе и быть «добрыми малыми».
Но после таких поучений хочется пойти в ванну и хорошо, с мылом помыться. Но, увы, и в нашем обществе... Сытый, благовоспитанный мещанин ползет из щелей...24 февраля.
Нина Андреевна прислала мне книгу «Ленин. Материализм и эмпириокритицизм» с надписью: «Нине, которой от души желаю сохранить навсегда непосредственность и искренность и обязательно изжить высокомерное презрение к товарищам, которые ниже по уровню развития и «полосы» пессимизма и пассивности в настроении, превращающие боевую и активную Нину в непробудную «спящую красавицу» с некоторой дозой хныканья и налетом обывательщины».
Спасибо, дорогая Нина Андреевна!2 марта.
Книги как-то по-особому остро напоминают мне, что, в сущности, я еще только стою на пороге огромного и чудесного храма науки и искусства. Каждый шаг вперед многое дает, но в то же время раскрывает такие горизонты, от которых дух захватывает... Но я не отчаиваюсь: каждый шаг вперед я сплошь и рядом делаю для собственного удовольствия. Я бы умерла с тоски или стала пьяницей, если бы не было поэзии, музыки, моих книг, а была бы только сухая институтская долбежка...
20 июня.
Я долго противилась желанию писать: боязнь ли глубокой оценки своих поступков или нежелание навести ясность в собственной голове – словом, то же самое, что и с тягой к книгам. И хочется читать, а между строчками читаешь что-то свое, что волнует более, чем самая интересная книга. Перед глазами неотрывно стоит один-единственный образ, одна милая голова.
Несутся картины, воспоминания прошедших дней, как надоедливые сторожа и «мамки», проносятся мысли, легкие, неглубокие. Но вскоре все замолкает, и остается только сегодняшний день, «сейчасное» счастье.
В жизни моей колоссальная перемена. Я уже не «сама по себе», я уже «чужая». Кажется, что моей независимости конец, что теперь я не смогу так легко порвать, если это потребуется. Очень крепкая нить привязала меня к этому человеку.
Стендаль называет чувство «кристаллизацией». Возможно, что я многого не вижу в том, кого я должна хорошо знать именно благодаря этой «кристаллизации». Но то, что я знаю, мне безусловно нравится: поступки последних дней убеждают меня в том, что передо мной действительно Человек по-горьковски. Хотя и бессознательно, но я как будто испытываю его и хотелось бы еще больше испытаний, более трудных. Я чувствую, что сейчас мне необходимо попасть в Москву: в первый же день приезда я смогу точно определить свое отношение к нему. Мне не раз помогала в этом именно Москва, и я знаю почему.
Здесь, в деревне, среди чудной природы, сближение очень просто. Слишком просто, я бы сказала. Сходятся подчас люди совершенно различные, далекие, сходятся неожиданно и быстро. Это, конечно, очень упрощенное, чисто физиологическое сближение. Так часто бывает в домах отдыха, в геологических партиях, как наша, где люди живут свободно и с минимумом забот. Но, как правило, по возвращении к обычной жизни такие связи так же легко и просто распадаются, оставляя лишь легкое воспоминание. Нет правил без исключения: бывает, конечно, и нечто более серьезное. Но всегда перемена обстановки является проверкой чувства и кладет или конец, или начало новому, более глубокому чувству. Поэтому мне и хочется в Москву. И боюсь и хочется. В большей степени боюсь за себя: я уже достаточно хорошо знаю свои потребности, свои высокие требования...
Я знаю, что физически люблю, а интеллектуально? Выяснить это мне поможет только Москва. Это не значит, что он должен быть образцом интеллектуальности для меня. Но он должен отвечать моим внутренним запросам. Я должна почувствовать в нем человека, понимающего мои мысли и переживания. Он не обязан любить то же, что и я, быть со мной одних мнений во всем. Нет, но мы должны стоять на одном уровне. Вот о чем я мечтаю.
Мне страшно ехать в Москву. Я так счастлива здесь, несмотря на все неприятности. Да, неприятности! В другое время это было бы тяжким переживанием, а теперь только... «неприятности».
...Я ходила сейчас по лесу одна. Погода серая, мрачная, черные тучи нависли кругом. Но лес всегда прекрасен, а сегодня даже необыкновенно красив: березы и ели от сильного ветра качаются и глухо, гневно шумят, кустарники, трепеща от ужаса, гнутся к земле. И невольно из моих уст вырываются чудесные стихи Кольцова:У тебя ль, было,
Поздно вечером
Грозно с бурею
Разговор пойдет...И ты молвишь ей
Шумным голосом:
«Вороти назад!
Держи около!»Закружит она,
Разыграется...
Дрогнет грудь твоя,
Зашатаешься;Встрепенувшися,
Разбушуешься:
Только свист кругом,
Голоса и гул.Досадно, что он не пошел. Ах, Серега, как ты крепко меня привязал к себе! Я уже не чувствую себя «самой по себе»...
У меня еще не было повода думать о нем плохо. Он поражает не только меня, но и других исключительной порядочностью, чуткостью, вниманием. Мой милый! Мне хочется звать его всеми ласковыми словами, говорить и говорить ему: «Мой любимый, мой дорогой! Крепче прижми меня к сердцу, дай уснуть, радость моя, на груди твоей. Я люблю тебя, мой большой и ласковый человек...» И сотни других ласковых, нежных слов вот этому человеку, который сейчас так крепко спит...
А ветер шумит. Где-то далеко-далеко, точно испуганный крик паровоза...
Я ему правду говорю: «Хочу ребенка». Меня не пугает, что я молода, что ребенок помешает учебе. Я хочу оставить след нашей любви...23 июня.
Вы помните, Нина Алексеевна, как вы втайне мечтали пережить большие, волнующие события, мечтали о бурях и тревогах? Ну вот вам – война! Черный хищник неожиданно, из-за черных туч кинулся на нашу родину.
Ну что ж, я готова... хочу действий, хочу на фронт...28 июня.
Как отлично это лето от прошлого. В прошлом году, кроме всяких дел, много читала, интересовалась архитектурой, живописью, музыкой. Это был богатый год, насыщенный. Сейчас наоборот. Моя внутренняя жизнь мало содержательна, интеллектуальное – глубоко внутри. Но в личной жизни я счастлива. Мне хорошо. Я люблю чудесного, хорошего человека. Я чувствую в нем не только мужчину, не только любимого Он друг наш, заботливый брат. Его все из нашей геологической партии любят и уважают. «Мы далеки друг от друга. Ты всем своим развитием подготовлена к большой интересной жизни, я для тебя слишком прост». Так сказал он. О-о, мой милый Сережа, ты и сам не подозреваешь, какая у тебя хорошая, чуткая душа...
Дорогая, милая моя Лена!
Если бы ты знала, как я хочу тебя видеть! Я вспоминаю твое родное лицо, твои черные кудряшки, твой голос и ласковое «Нинок». Какая я свинья! Я очень мало тебя ценила. Хочется тебе сказать, Ленок, что я не переставала тебя любить, не было ни одного дня, когда бы я тебя не вспоминала. Я пыталась уверить себя: «Ничего, будет новая дружба!» Но я обманывала сама себя – не было новой дружбы и не будет.
...За окном густая, непроглядная темь. Зародился новый месяц. Тонкий серпок робко появился и быстро исчез. А хороводы ярких звезд великой беззвучной симфонией тревожат и волнуют душу. На улице тепло, хотелось бы куда-нибудь пойти, слушать таинственный шепот леса и задыхаться от безмерной радости жизни. И не с кем. Мне грустно без моих друзей. Нет человека, которому можно было бы рассказать свое...
Человек, которого я люблю... которого я, кажется, люблю, не подходит для этого по ряду причин. И первая и главная причина в том, что он слишком волнуется за меня...
Мне надо отсюда убраться, мое место сейчас не здесь. Мое место на фронте. Жизнь сломалась, жизнь круто направилась по другим путям. Надо что-то решать и в первую очередь надо быть честным с самим собой, не прятать трусливо голову от вражеских вихрей...Июль (неизвестное число).
Не поймем, что нам делать. Из Москвы истерические телеграммы: «...работы продолжать...», «...работы свернуть...» А если «свернуть», то куда выезжать?
На фронте что-то невообразимое – фашисты врезались к нам, как нож в масло... У всех на устах недоуменные вопросы, растерянные взгляды: неужели мы так слабы?1 сентября.
Горячее солнце обливает лучами большую поляну. Парит. Хочется купаться. Но вот налетел свежий ветер. Лес зашумел, стряхивая с себя пожелтевшие листья, и глубоко вздохнул: «Уж поздно... осень наступила».
Сегодня первое сентября. По всем правилам надо уже быть в Москве, учиться. Но требуют сидеть здесь, доводить до конца работу, которая неизвестно когда и кому понадобится... А пожар войны охватил страну от «хладных финских скал до пламенной Колхиды», враг уже глубоко среди наших полей и лесов...
Будущее темное и страшное... Но я пойду в будущее, это решено...
Неяркое голубое небо покрыто легкими облачками, солнце горячее, а кругом лес. Никогда не забуду Тамбовских лесов. Милый лес! Ты был нам другом, нежным и заботливым, ты укрывал нашу любовь от нескромных, а порой даже ядовитых взглядов, прикрывал густыми ветвями и шептал нам сказки…
А луга, ранним летом расцвеченные многоцветными коврами цветов, – их я тоже не забуду. Из луговых цветов я плела венки и украшала ими голову милого…
Сейчас по лугам прошли косцы. Под острой и звенящей косой упали цветы и травы, а среди серых и унылых лугов выросли стога сена. Стога вначале были пушистыми, и ароматными, а сейчас их омыли дожди, они потемнели и осели. И среди моей любимой поляны стоит стог – одинокий и угрюмый...2 сентября.
Добрейший Иван Андреевич, наш институтский пестун, расположившись возле речки, снимает рюкзак и предлагает «устроить шашлычок». Мы, как маленькие дети, с радостным криком бросаемся помогать ему. Иван Андреевич за главного повара, а нам – сбор дров и костер.
Полуголые, в купальных костюмах, бегаем по берегу, собираем сучки и щепки. И вот на опушке леса вспыхивает большой костер. А мы как племя диких, чуть не пляшем вокруг костра.
Иван Андреевич угостил нас чудесным шашлыком. С редким аппетитом мы уплетали подгоревшие, задымленные, с песочком кусочки мяса. Он подавал мне шашлык на ноже – мне лишь оставалось открывать рот, что я, как голодный галчонок, и делала. Потом купались, барахтались в речке, смеялись над Иваном Андреевичем, нашим милым «глухарем»... Но душа переворачивается, и уж не до бездумного веселья, когда вспомнишь, что где-то, уже близко, льется кровь, города и села распадаются в прах и пыль...3 сентября.
Трудно сказать, что красивее: высокие, стройные сосны, задумчиво-строгий бор или веселые, нарядные, будто девичий хоровод, березки. Мне по духу ближе угрюмые сосновые леса. Очень глубоко врезалось мне в память одно местечко в моих лесах, в моих владениях.
Там, возле Крутицы, за оврагом, идет дорога на Кутлю. Сосновый бор расступается, образуя щель, пропуская неширокую дорогу, это место поразило меня своей красотой.
Я вышла на дорогу, остановилась, и сердце защемило. И заплакала – горьки и сладостны были слезы. Мне в то время было трудно, но я выплакалась в лесу, в тени угрюмых чутких сосен, и стало легче. Меня успокоила величавая красота леса. Он будто нашептывал мне мудрые слова о том, как хороша жизнь. Ах, как хороша жизнь! «Даже в твоих горестях и печалях есть радость большой жизни! Не плачь, маленький человечек!» Я с благодарностью смотрела вверх: вершины сосен слегка качались, а дорога шла вперед... и никого кругом...
Вокруг меня все время только лес. Все мои чувства, мысли слились с ним, он один передо мной.
Двое ребят, работающих в шурфах, не в счет...
Идет осень. Еще две-три недели, и я покину тебя, мой дорогой лес, уйду, должна уйти туда, где развернулась великая битва... И так грустно становится при мысли, что здесь я оставлю свое счастье... чтобы искать иное счастье и в другом месте. И найду, обязательно найду!
И кажется мне, что гордые сосны мне говорят: «Надо так жить, чтобы иметь право держать голову подобно нам – высоко, гордо, независимо».
«Таких ломает судьба! – испуганно зашелестели березки.– Сильные бури ломают гордых, рвут их с корнем... смирись, согнись...»
«Да, но те, кто выдержит бурю, будут еще более сильными, гордыми... Безумству храбрых поем мы песню!» – слышится мне в гуле могучих сосен.
Я прислушиваюсь к голосам леса, к торжественному гимну гномов элей.10 сентября.
И стоять бы под руку с березкой,
И смотреть, как ветер шевелит листву...За одни эти слова я вспоминаю о Грише с хорошим, теплым чувством.
Осень. Чуть слышно шелестят поблекшие листья, тихо кружатся, опадают на землю. Деревья оголяются, а их подножье все плотней укутывается цветистым ковром. Сосны стоят все так же гордо, спокойно и уверенно, ждут студеных дней и жестоких бурь. А березки отдают листок за листком, обнажают свои тонкие гибкие ветки. Чуть легкий ветерок налетит – листья кружатся. В вечерних сумерках березки стоят грустные-грустные...
За целые сутки мы виделись всего десять минут и то в присутствии рабочих. Нет, надо уезжать скорей. Он так близок мне и чем дальше, тем больше. А меня тревожат новые мысли, я слышу зовы иной жизни. Я не рождена «для звуков сладких и молитв...».12 сентября.
Веселый огонек согревает руки. Люблю костер. Смотрю на маленькие языки пламени, кудрявые струйки дыма, и встают картины одна за другой...
...Рассыпая искры, бросает костер розовые блики на большую елку. А кругом – песни пионерские: «Шли лихие партизаны...» А самый звонкий и высокий девичий – это Люба, любимица лагеря, чудесная девушка... больная туберкулезом.
А вот пионерский костер, на котором я уже не пионеркой, а вожатой. Вспоминается ночь со своими мальцами в шалаше у костра. Татарчонок Коля, не отрывая своих желтых острых глазенок от огня, поет заунывную песню без слов и без конца. Несколько «отважных» маленьких сторожей шагают вокруг костра, в кустах. Временами они наскакивают друг на друга в темноте, пугаются и смеются. Какие это смелые ребята и гордые порученным делом охраны отряда!
...Каждый день – утром и вечером – мы зажигали костер. В нескольких шагах от костра – широкая, могучая Волга. Ночью, бывало, вылезешь из палатки и подсядешь к еле тлеющему огоньку. Подкинешь дров, выкопаешь из углей картошку, заботливо положенную отцом с вечера, и с жадностью ешь. Вокруг темнота, еле слышно плещется Волга, покачивая лодку. В лодке спит отец. Белеет палатка, за ней черный массив кустов и леса, над головой яркие звезды...
...Много было костров и под Москвой. Отец любил таскать семью за грибами и в тихом безлюдье жарить шашлычок. Нагрузимся всякой снедью и – на поезд. Вылезаем там, где понравится. Есть грибы или нет – это мало кого тревожит. Самое главное – костер и шашлычок. Вечером, усталые, сонные, еле добредем до дома и скорей в постель...
Где, в каких ущельях, в какой тайге зажигает сейчас отец свои костры? Нет писем от него...24 сентября.
Как всегда, прихожу на место работы и – никого. Меня это радует – хочу побыть одна. И лезу на сосну. На большой высоте крепкий сук образует превосходный стул. И какой вид отсюда! По лугу разбрелись коровы. Луга серые, тусклые. И лес потемнел. Только сосны все такие же зеленые и могучие... Имею ли я право так жить? Мне становится тяжело: тысячи желаний обуревают меня, мысли вихрем мчатся в голове. Хочется на фронт. Какой смысл в моей работе, кому она нужна?..
Надо что-то и как-то решать...20 октября.
Веселые штучки разыгрывает со мной судьба и мой характер: уже две недели я скитаюсь с солдатским эшелоном. «Куда влечет меня неведомая сила?»
Я собралась в Москву стремительно и решительно. Как начальник партии ни уговаривал, как ни протестовал, я настояла на своем, и он вынужден был дать мне направление в Москву. Кстати, не было и Сергея: он поехал в Горький для подготовки переезда всей партии на Урал...
Я вышла к станции, но уехать обычным путем было уже невозможно. Тогда я пошла к солдатам. Молодой сержант сразу же подал мне руку, и я влезла в вагон. И поехала. Впрочем, мы больше стоим – то день, то ночь. И главное, не знаем, куда едем. Ждут указания командования. Сегодня сержант поехал в Пензу...
Наблюдений и впечатлений за это время столько, что можно написать целую книгу. Столько бед, столько горя вокруг! С солдатами п¬дружилась в первый же день... Хорошие, славные ребята...28 октября.
Я приехала в Москву 24 октября. И была прямо потрясена московскими впечатлениями. Началось с нашей квартиры – я никого из своих не нашла. Квартира пустая. Я растерянно ходила по комнатам – все вещи на месте, на месте книжные полки и книги, даже всякие мелочи: рамки из уральских камней с фотографиями, часы, репродуктор (и так же аккуратно говорит, и тот же голос диктора, как и полгода назад!), но нет ни мамы с маленькой Верочкой, ни сестренки Лели, ни бабушки, ни теток... Пусто. Тихо. На моем столе письмо мамы, в котором она пишет об эвакуации их треста на Урал. И совет мне – тоже ехать на Урал.
Пустая квартира произвела гнетущее впечатление. Я пыталась отвлечь свое внимание и рассеять тоску любимыми книгами. Увы, мертвая тишина угнетала... На буфете провела пальцем – на слое пыли ясно отпечаталась черта. Я написала: «Нина – Лена – Гриша!» – и стало страшно – мороз по коже – от тишины и этой надписи на пыли. Быстро стерла написанное и вышла на улицу...
Жаль, что я не приехала в Москву до 16 октября! Тогда не пришлось бы знакомиться «по свидетельским показаниям» с московскими событиями до 16-го, а была бы сама свидетелем.
Оказалось, что наши нефтяники, переколотив с утра порядочное количество оборудования, расхватав, кому хотелось, дипломы, к вечеру 16-го собрались идти пешком в Горький. От одного к другому бегала Г. и, прикрыв ладошкой рот, торопливо, с захлебом шептала: «Москва будет оставлена! Мне известно... Москву сдают без боя! Надо уходить!» И вот – многие ушли. Институт опустел.
Придет он, час расплаты с вами, подлецы и трусы! Попробуйте-ка вернуться! А вернетесь – мы с вами по-другому поговорим! Хватит, довольно того, что вы громкими, цветистыми фразами прикрывали так долго свои гнилые души и прожорливые желудки. Трудно было до вас докопаться, хотя многие и чувствовали лживость вашей болтовни. Вот что значит слепо, беспрекословно верить в авторитеты!
Но не все сбежали из института. Сидит в кабинета новый директор, и вся химия на местах. Молодцы! Но все же институт едет... вернее, идет в Стерлитамак...
Но многое я так и не поняла.
Зачем отсылать молодежь, когда под Москвой не хватает народу для рытья окопов? По домам с трудом набирают людей на трудфронт, а сотни студентов, молодых, здоровых, эвакуируют. Что это?
С виду Москва все та же. Неприятно поражают, правда, заколоченные окна во многих домах, а в некоторых окна и двери будто выдавлены. В МГУ попала бомба, и тяжелые, массивные ставни вылетели, на тротуаре груды стекла, щебня, все дома по соседству и напротив стоят с ощеренными окнами.
А по Калужской через определенные промежутки растут баррикады. Впереди торчат массивные рельсы, слегка наклоненные вперед, рядами стоят «ежи», а за ними мешки с песком и просветами для орудий. Наш чудный Крымский мост минирован, по нему уже не пропускают пешеходов.
Как жаль все в Москве – поврежденный Большой театр, Книжную палату. Хожу по Москве и со страхом думаю; вот еще одна тонна – и не будет чудного здания, может быть, последний раз вижу Библиотеку Ленина, где в тихой, уютной читалке столько дум передумано, столько пережито...2 ноября.
Дорогая Нинуша!
Получил твое письмо и пишу тебе. Но о чем писать? Первым долгом хочется тебе сказать, что ты по своим поступкам глупа до невозможности. Я готов тебя избить за упрямство и упорство. Я всегда говорил тебе, что ты еще молода, что необходим тебе совет старших или более опытных друзей. В этом я убеждаюсь все более и более. Мне неприятно, но я считаю своим долгом напомнить тебе наш. последний разговор в лесу при последней встрече. Я тогда тебе говорил как друг, как брат, что теперь тебе опасно в жизни. Смотри, Нинуша, убедительно прошу тебя – будь благоразумна!!! Время теперь такое, что надо глядеть в оба! Легкомыслие сейчас подобно смерти. Береги себя! Знаешь, когда я читал твое письмо, я ругал себя за то, что многое прошляпил. Я виноват в твоих мучениях, я должен был предотвратить твой безумный шаг. Мне хотелось бы быть с тобой вместе, возможно, тебе было бы легче. Твои слова в письме – «я имею друзей» – страшно обидели меня. Как понимать «друзей»? А я тебе кто? Ты не считаешь меня другом? Нинуська, противная, что мне делать с тобой? Советую еще раз, если еще не поздно: садись в любой эшелон, идущий на Горький, и поезжай на Урал. Надо наконец уважать своих друзей и родных.
Крепко целую. Сережа.Это – ответ на мое последнее «прости и прощай».
Да, было удивительное лето – полное нежных ласк, любви, лесных сказок, клятв «до гроба»... «Много, много... И всего припомнить не имел он силы...» Его не было, когда я сделала «безумный» шаг. Оставила письмо: «Не грусти, прости и прощай». Закинула рюкзак за плечи и зашагала на станцию по лесной тропе. Я должна идти туда, куда зовет меня родина. И все в прошлом – лесные запахи, и шепот сосен, и веселые хороводы березок, и венки из луговых цветов...
Сегодня узнала, что Гриша уже на фронте – ушел добровольцем. Как бы хотелось встать с ним плечом к плечу. Вспомнились его стихи:Поздняя осень. Поблекли, увяли
Листья сирени, черемухи, роз.
Люди трезвее, суровее стали.
Поздняя осень. Мороз...Да, над Москвой, моей любимой родной Москвой ревут «мессер-шмитты», взрывают фугасными бомбами мои грезы юности, жгут все, что с детских лет с молоком матери вспоило и вскормило меня...
Вот так-то, милый Сережа, не жди ответа от меня. Другие дни и другие песни...
А Лены тоже нет в Москве – куда-то уехала...5 ноября.
Сегодня много ходила по Москве и, следовательно, многое видела. Поразил меня один дом. С улицы смотреть – он как будто целый, но это обман – цела лишь фасадная стена, а за ней ничего! Сквозь выбитые, вернее вырванные, окна сверкает голубое небо. Совсем как плохая декорация в театре...
Дни полны тревожного ожидания. Гитлер собирает силы, он готовится для прыжка на Москву.
Надо решать и как можно скорей, нельзя оставаться посторонним зрителем. Конечно, заманчиво пожить Флавием, бесстрастным Флавием из «Иудейской войны», но будущее мне этого не простит! Пока я сижу в своей уютной комнате, люди борются, страдают, гибнут.
На улице грохот зениток. Сегодня чудный морозный день, и гитлеровские молодчики не решились тревожить Москву. А сейчас вечером... вот – сирена! «Граждане, воздушная тревога!» – с особой интонацией повторяет несколько раз диктор. Из соседней квартиры мне стучат: «Тревога, тревога!» Но оставшиеся москвичи уже привыкли к налетам, и мало кто теперь ходит в убежище. А я так и ни разу не была.
Если судить по рассказам очевидцев, жертв в Москве от бомбежек достаточно. Недавно на улице Горького покалечило целую очередь – люди стояли за изюмом и получили бомбу. Говорят, вся улица была завалена телами. Но я свободно хожу по улицам даже во время тревоги. В нашем районе работают зенитки у зоопарка и у Первого кино. Грохот порядочный, но пока можно обходиться без тампончиков, которые любезно предлагают на всех перекрестках для сохранения ушных перепонок. А я так сплю по ночам, что ничего не слышу. Мне многие завидуют: «У вас стальные нервы!» Не стальные, конечно, но закрывать уши тампончиками или совать голову под подушку (как страус в песок) не нахожу нужным и переношу спокойно все.7 ноября.
Итак, сегодня Гитлер обещал принимать парад своих войск на Красной площади. Но все получилось немного иначе. Вчера говорил Сталин. Мы все замерли у репродукторов и слушали речь вождя. А за окном гремела канонада – это было так необычно, так странно. Голос Сталина звучал спокойно, уверенно, ни на секунду не прерываясь. В зале, где слушали Сталина, кричали «ура» и приветствия Сталину. Все так, как и раньше, только гулкие артиллерийские выстрелы говорили о необычности наших дней.
Сегодня, так же как из года в год, по Красной площади шли парадно войска, летели самолеты, шли танки. Я, конечно, сбегала в центр и наблюдала парад. Особенно понравились танки. Сначала шли средние, потом тяжелые и наконец сверхмощные, новой конструкции. Я их хорошо рассмотрела. Жаль, что не умею рисовать.
На улицах, несмотря ни на что, все же праздник. Холодный ветер треплет над подъездами красные флаги, в магазинах столпотворение.
У меня тоже по-праздничному: вчера мылась, постирала, вымыла полы, сварила обед. Борщ мясной и голубцы – не так уж плохо по нашим временам.
К сожалению, в театрах нет ничего, и придется ограничиться кино...9 ноября.
Сегодня очень сильный налет. Второй раз тревога, без конца пальба.
Тах-тах-тах... – бьют зенитки.
О-ох... о-ох... – бьют тяжелые.
А порой редкие, но грохочуще тяжелые взрывы – где-то разрушения и жертвы. Эх, Москва, Москва! Сколько это – от Батыя до Гитлера? Но ничего, Москва – птица Феникс...13 ноября.
По вечерам, уже с семи часов, дома стоят безжизненными темными глыбами. Веет от них мертвым холодом и тоской. Авто движутся, как слепые, гудки дают короткие, негромкие, боясь нарушить безжизненную мрачность ущелий города, обреченного на тяжкие испытания.
Тревога застала меня вчера вечером на Каретном: кто-то вошел в вагон и сказал: «Тревога! Выходите!» В вагоне погас свет, и мы, слепо толкаясь и суетясь, выбрались на мостовую. Десятки прожекторов скользили, изучали московское небо, скрещивались, собирались в пучки. В одиночку и пачками вспыхивали в небе звезды войны и быстро гасли. Трассирующие пули прошивали небо зелеными нитями. И аккомпанемент к этой мрачной картине – грохот зениток, треск пулеметов и раскатистый, потрясающий гул фугасных бомб. На улицах стало совершенно пусто, а я шла, постукивая своими каблучками и прижимая сумочку к груди. И стук каблучков, несмотря на треск и грохот войны, почему-то был особенно отчетлив и ясен. Прошла по всем Садовым, и вдруг, точно над головой, страшный грохот, как гром в хорошую летнюю грозу. Я прижалась к стене дома. Откуда-то пахнуло гарью, пылью и смрадом взрывных газов. Я снова в путь...
Говорят, что всю ночь сильно бомбили. «Говорят» – потому что я совершенно ничего не слыхала. Как пришла, легла и только утром услышала голос диктора: «Воздушная тревога миновала! Отбой!»
Шестнадцатого ноября я ухожу в партизанский отряд. Итак, моя жизнь выходит на ту же тропу, по которой прошел отец.
Ленинский райком направил меня в ЦК: «Там вы найдете то, что ищете». В ЦК с нами долго беседовали, несколько человек отсеяли, некоторые сами ушли, поняв всю серьезность и чрезвычайную опасность дела. Осталось нас всего трое. И мы выдержали до конца. «Дело жуткое, страшное!» – убеждал нас работник ЦК. А я боялась одного: вдруг в процессе подготовки и проверки обнаружат, что я близорука. Выгонят. Говорят: придется прыгать с самолета. Это как раз самое легкое и пустяковое из всего. Наши действия будут в одиночку, в лучшем случае по паре. Вот это тяжело... В лесу, в снегу, в ночной тьме, в тылу врага... Ну, ничего, ясно – не на печку лезу! Итак – 16-го в 12 часов у кино «Колизей»!14 ноября.
О, конечно, я не твердокаменная, да и не просто каменная. И поэтому мне: сейчас так тяжело. Никого вокруг, а я здесь последние дни. Вы думаете, меня не смущают всякие юркие мыслишки, мне не жаль, что ли, бросить свое уютное жилище и идти в неведомое? О-о, это не так, совсем не так... Я чувствую себя одинокой, в эти последние дни особенно не хватает друзей...
Я хожу по пустым комнатам, и вокруг меня возникают и расплываются образы прошлого. Здесь мое детство, юность, здесь созревал мой мозг. Я любовно, с грустью перебираю книги, письма, записки, перечитываю страницы дневников. И какие-то случайные выписки на обрывках бумаги.
Прощайте – и книги, и дневники, и милые, с детства вошедшие в жизнь всякие житейские пустяки: чернильница из уральских камней, табурет и столик в древнерусском стиле, картины Худоги, ворох фотографий, среди которых детство отца, и мамы, и мое, и Лели, и Волга, и Москва.
Прощаюсь и с дневником. Сколько лет был он моим верным спутником, поверенным моих обид, свидетелем неудач и роста, не покидавшим меня в самые тяжелые дни. Я была с ним правдива и искренна... Может быть, будут дни, когда, пережив грозу, вернусь к твоим поблекшим и пожелтевшим страницам. А может быть... Нет, я хочу жить! Это похоже на парадокс, но так на самом деле: потому я и на фронт иду, что так радостно жить, так хочется жить, трудиться и творить... жить, жить!Завещание
Если не вернусь, передайте все мои личные бумаги Лене. У меня одна мысль в голове: может быть, я своим поступком спасу отца?
Лена!
Тебе и Грише, единственным друзьям, завещаю я все свое личное имущество – письма друзей и дневник.
Лена, милая Лена, зачем ты уехала, дорогая, мне так хотелось тебя увидеть.
Нина.Три письма
8 декабря.
Дорогая мамуля!
Я давно уже тебе не писала, но, право же, было невозможно. Я только что вернулась с дела и сейчас отдыхаю. Скоро снова уйду. Мне хотелось, чтобы ты посмотрела, как нас обмундировали! Теплое белье, валенки, телогрейки, варежки... Словом – опасности замерзнуть нет. Там, где я живу, много молодежи. Нас много. Дома я не была с 16 ноября. От ночевок в лесу на снегу у меня была ангина, но сейчас я уже здорова. Вы мне мало пишете. Приехала с задания, побежала узнать, есть ли письма, – и ничего. Обидно, мамуля. Пиши чаще, сообщи всем нашим мой адрес. Не грусти, мамуля, все хорошо пока. Поцелуй за меня крепко-крепко Верочку и Лелю. Целую все твои суровые морщинки.
Нина.
Дорогая моя сестренка!
Крепко целую тебя, мой милый Пепсик. Если бы ты знала, как я по тебе соскучилась. Недавно увидела твое фото – мордочку и... расплакалась – грозный партизан!
Я достала тебе много книжечек, и мои подружки должны тебе их отправить. Ты читай их и всегда при этом вспоминай меня. Никуда не уезжай от мамы – ей тяжело остаться одинокой. Пиши мне чаще и не смущайся моим молчанием: я не всегда имею возможность писать.
Нина.28 декабря.
Уважаемая Анна Михайловна.
Очень прошу вас сообщить, где сейчас Нина. Я получила от нее одно письмо, когда она была еще в Москве, но потом она замолчала. Я послала три письма, и ответа нет. Я очень беспокоюсь. Характер у Нины вы, конечно, знаете какой. Мы, ее друзья, всегда немножко боялись ее вспышек и взрывов. Я боюсь, что она со своей горячей головой что-нибудь сфантазирует. Удержите ее от безумств и сообщите мне ее адрес. Я вскоре попытаюсь проехать в Москву и постараюсь ее разыскать. Сообщите ей печальную новость – Гриша, наш общий друг, с которым мы учились несколько лет, погиб на фронте.
Желаю вам всего хорошего.
Подруга вашей дочери Лена.НКО СССР
Генеральный штаб КА
20 январяКостериной Анне Михайловне
Извещение № 54
Ваша дочь КОСТЕРИНА НИНА АЛЕКСЕЕВНА, уроженка г. Москвы, в бою за социалистическую Родину, верная воинской присяге, проявив геройство и мужество, погибла при выполнении боевого задания в декабре 1941 года.
Начальник ОК
полковник Куприянов.
Автор рассылки выражает признательность родственникам Нины Алексеевны Костериной - Елене Алексеевне Костериной (сестре) и Алексею Олеговичу Смирнову (племяннику) за участие и предоставленные фотоматериалы.
С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.
