Здравствуйте, друзья!
Этот текст может быть более поздней версией выпуска рассылки от 28 февраля 2009 г.
|
|
Если в первом случае мы могли наблюдать, как глубоко потрясла русского человека, интеллигента и гуманитария, суровость наказания организаторов выступления, и его внутренний протест против такой жестокости, то здесь личность Вяземского раскрывается перед нами другой гранью: потенциально ответственного, государственного человека, способного на трезвый анализ обстановки и готового принимать решения, где-то непопулярные, где-то не вписывающиеся в официальную великодержавную доктрину, но решения грамотные и правильные с точки зрения исторической логики и здравой политики.
"Что вышло бы, если 14-го государь выступил бы из Петербурга с верными полками? - вопрошает он, отбрасывая прочь всякие эмоции и популярный в народе идеализм, пытаясь найти ответ не лёгкий, но аргументированный, - В мятежах страшно то, что пакты с злым духом, пакты с кровью чем далее, тем более связывают. Одно преступление ведет к другому, или более обязывает на другое".
Сама историческая практика и конкретные примеры во все времена и во всех странах дают ответ на этот вопрос - "что вышло бы..." в условиях искусственного расшатывания и ослабления централизованной власти. Таких примеров из российской истории мы знаем множество, как до Вяземского (государственная раздробленность, междоусобица, смута), так и после него: Великая Октябрьская Социалистическая революция, перемоловшая в фарш и виноватых, и правых, и классовых врагов, и собственных вождей, и героев. Ибо насилие порождает насилие, "одно преступление ведёт к другому". Единственно правильное решение подсказывает нам Знание своей истории, и интуиция государственного ума: "...головорезов... можно и должно было унять тот же час, как то было 14 декабря"!!! И безмерно актуальный совет тем, кто и ныне у власти: "Должно иметь за себя совесть и не бояться тогда сплетней ни журналов, ни истории".
Однако мы видим, что Вяземский не романтизировал и не героизировал "сильную власть", которая должна лишь выполнять свои функции, но не злоупотреблять ими. Когда восстание поляков было подавлено, он не стал разделять восторженно-эйфорических чувств, охвативших тогда значительную часть общества и в особенности ура-патриотов среди продвинутой интеллигенции. Он вступает в полемику с Пушкиным, Жуковским, Денисом Давыдовым, наивно поставившими Польскую кампанию на одну доску с Бородино.
Он оказался даже в известной степени оппозиционером по отношению к великодержавной политике властей. Он видит и знает Польшу не по наслышке, а изнутри, будучи там длительное время на государственной службе, и понимает, что Польша, выражаясь на современном политическом слэнге, не "банановая республика", и уж тем более, не российская глубинка. Не смотря ни на какие льготы, предоставленные её самоуправлению, она никогда не будет "своей". Уже с позиции нашего современника можно с уверенностью сказать, что время подтвердило его правоту и те события выглядели, по крайней мере, симптоматично.
"Польшу нельзя расстрелять, нельзя повесить ее, следовательно, силою ничего прочного, ничего окончательного сделать нельзя. При первой войне, при первом движении в России, Польша восстанет на нас, или должно будет иметь русского часового при каждом поляке. Есть одно средство: бросить царство Польское..." Резюмирует он и добавляет: "Какая выгода России быть внутренней стражею Польши? Гораздо легче при случае иметь ее явным врагом".
Живописно, эффектно и однозначно Вяземский заключает:
"Пускай Польша выбирает себе род жизни. До победы нам нельзя было так поступить, но по победе очень можно. Но такая мысль слишком широка для головы какого-нибудь Нессельроде, она в ней не уместится и разорвет, как ветры разрывали жопу отца его - последнее, правда, не совсем понятно :) , т.к. очевидно, сказано в контексте иных событий - ... (Да и у кого мы её взяли, что за взятие...)". Это уже камень в огород Пушкина и Жуковского - реакция Вяземского на выход в свет их книжонки стихов "На взятие Варшавы" с патриотическими дифирамбами. Книжка вышла в свет 11 - 13 сентября 1831 г., а 14-го Вяземский уже пишет в своём дневнике этот памфлет.
"Как похотлив их патриотизм! Только пощекочешь их, а у них уже и заходится и грезится им, что они ублудили первую красавицу в мире".
Высмеивает и критикует их псевдопатриотизм, чуждый настоящей поэзии:
"Очень хорошо и законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для поэта. ...Какая тут черт народная поэзия в том, что нас выгнали из Варшавы..."
Тут не приходится удивляться тому, что автор на долгие годы впадает в немилость. Потому что ведь он говорит об этом не только в своих дневниках, но и в личной переписке (тоже подцензурной, кстати сказать), светских беседах, кулуарах и пр. Но в нашем многострадальном отечестве испокон веков такие слабости не в почёте...
Далее здесь прочтёте подробно те записи, о которых шла речь. Более обстоятельно с дневником Петра Андреевича Вяземского можно познакомиться на сайте "Культура дневниковедения".
4 декабря 1830 г.
... Точно есть предчувствие, есть какой-то запах внутренний того, чего еще не знаешь, но должно узнать вскоре. Вчера просыпаясь, я умом своим перенесся в Варшаву без всякой причины; приходило мне в голову, что может быть я сближусь с в[еликим] к[нязем], что в случае смерти или перемещения Моренгейма могу занять его место. Я фантазировал потому, что никогда не думаю сериозно быть опять на службе в Варшаве. То приходило мне на мысль написать письмо М-те Вансович, с которою я никогда не был в переписке. Через час получаю почту и известие о Варшавских происшествиях. Из писем и из печатного донесения худо их понимаю. Подпрапорщики не делают революции, а разве производят частный бунт. 14 декабря не было революциею. Но зачем же верные войска выступили из Варшавы? Добро еще русские, для избежания поклепов, что неприязненные действия начаты ими, хотя в такую минуту странно думать о рецензии журналов и политикоманов. Но к чему вышли и польские? На что же держать вооруженную силу, если не на то, чтобы хранить порядок и усмирять буйство? Как бросить столицу на жертву нескольким головорезам, ибо нет сомнения, что большая часть жителей, то есть по крайней мере девять десятых, не участвовали в мятеже? Что вышло бы, если 14-го государь выступил бы из Петербурга с верными полками? В мятежах страшно то, что пакты с злым духом, пакты с кровью чем далее, тем более связывают. Одно преступление ведет к другому, или более обязывает на другое. Раскаяние христианская добродетель, неизвестная, почти невозможная в политике.-- У нас вообще худо знают и судят поляков. Говорят о благодарности, об измене etc. В смерти Ж. и З. из русских виден перст провидения. Нет, такими людьми не устроиваешь нравственности народной. Разумеется, поляки пользуются выгодами, которых у нас нет. Но что же это доказывает? Крестьяне видя, что барыня их хочет развестись с мужем, который оскорбляет ее честь, дивятся неблагодарности ее, говоря: а муж ее еще кормит белым хлебом и сажает за стол с собою. Все относительно: обиды, благодеяния. Нет общей меры на всех и на все. Со всем тем я уверен, что все это происшествие -- вспышка нескольких головорезов, которую можно и должно было унять тот же час, как то было 14 декабря. Теперь дело запуталось, потому что его запутали. Воры грабят дом, а полиция, чем унимать, отходит прочь, чтобы не сказали, что грабеж начат ею. Может быть, анверская история заставила страшиться подобных же следствий; но если всего бояться, то и в лес не ходить, а особливо же не управлять людьми. Должно иметь за себя совесть и не бояться тогда сплетней ни журналов, ни истории.-- Раздел Польши есть первородный грех политики, 24-ое февраля.-- Нельзя избегнуть роковых следствий преступления.-- Parade de Melodrame {Парад мелодрамы (фр.).}. Польши слабая струя есть национальность, и поелику поляки народ ветренный, то им довольно поговорить о национальности: играя искусно этою струною, Наполеон умел вести их на край света и на ножи. У нас же, напротив, хотят подавить, оборвать эту струну и удивляются, что дела идут не хорошо. Но когда отнять у себя единое средство действовать на кого-нибудь, то какого ожидать успеха. Конь ваш слабоузд и вы, чем воспользоваться этим свойством, или дерете его, или стараетесь так обить, огрубить рот его, что конь или бесится, или делается бесчувственным: и в том и в другом случае выходит у вас из послушания.
14 сентября 1831 г.
Вот что я было написал в письме к Шушкину] сегодня и чего не послал: "Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку свою. Охота ему было писать шинельные стихи (стихотворцы, которые в Москве ходят в шинеле по домам с поздравительными одами) и не совестно ли "Певцу во стане русских воинов" и "Певцу на Кремле" сравнивать нынешнее событие с Бородином? Там мы бились один против 10, а здесь, напротив, 10 против одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но почему в восторг приходить от того, что оно сделалось. Слава богу, русские не голландцы: хорошо им не верить глазам и рукам своим, что они посекли бельгийцев. Очень хорошо и законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для поэта. Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете". -- Признаюсь, что мне хотелось здесь оцарапнуть и Пушкина, который также, сказывают, написал стихи. Признаюсь и в том, что не послал письма не от нравственной вежливости, но для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного письма на почте. Я уверен, что в стихах Ж[уковского] нет царедворского побуждения, тут просто русское невежество. Какая тут черт народная поэзия в том, что нас выгнали из Варшавы за то, что мы не умели владеть ею, и что после нескольких месячных маршев, контр-маршев мы опять вступили в этот городок. Грустны могли быть неудачи наши, но ничего нет возвышенного в удаче, тем более, что она нравственно никак не искупает их. Те унизили наше политическое достоинство в глазах Европы, раздели наголо пред нею этот колосс и показали все язвы, все немощи его; а она -- удача -- просто положительное событие, окончательная необходимость и только. Мы удивительные самохвалы и грустно то, что в нашем самохвальстве есть какой-то холопский отсед. Французское самохвальство возвышает и некоторыми звучными словами, которых нет в нашем словаре. Как мы ни радуйся, а все похожи мы на дворню, которая в лакейской поет и поздравляет барина с имянинами, с пожалованием чина и проч. Одни песни 12-го года могли быть несколько на другой лад, и потому Жуковскому стыдно запеть иначе. Таким образом, вот и последнее действие кровавой драмы. Что будет после? Верно, ничего хорошего, потому что ничему хорошему быть не может. Что было причиною всей передряги? Одна, что мы не умели заставить поляков полюбить нашу власть. Эта причина теперь еще сильнее, еще ядовитее, на время можно будет придавить ее; но разве правительства могут созидать на один день, говорить: век мой -- день мой... Польшу нельзя расстрелять, нельзя повесить ее, следовательно, силою ничего прочного, ничего окончательного сделать нельзя. При первой войне, при первом движении в России, Польша восстанет на нас, или должно будет иметь русского часового при каждом поляке. Есть одно средство: бросить царство Польское... Пускай Польша выбирает себе род жизни. До победы нам нельзя было так поступить, но по победе очень можно. Но такая мысль слишком широка для головы какого-нибудь Нессельроде, она в ней не уместится и разорвет, как ветры разрывали [...]-- -- отца его. Польское дело такая болезнь, что показала нам порок нашего сложения. Мало того, что излечить болезнь, должно искоренить порок. Какая выгода России быть внутренней стражею Польши? Гораздо легче при случае иметь ее явным врагом. К тому же я уверен, что одно средство сохранить нам польские губернии есть развязаться с царством Польским. Не говорю уже о постыдной роле, которую мы играем в Европе. Наши действия в Польше откинут нас на 50 лет от просвещения Европейского. Что мы усмирили Польшу, что нет -- все равно: тяжба наша проиграна.-- Для меня назначение хорошего губернатора в Рязань или в Вологду гораздо более предмет для поэзии, нежели взятие Варшавы. (Да и у кого мы ее взяли, что за взятие, что за слова без мысли). Вот воспевайте правительство за такие меры, если у вас колена чешутся и непременно надобно вам ползать с лирою в руках.
Я сегодня писал к Мордвинову и просил его административных брошюрок.
Как похотлив их патриотизм! Только пощекочешь их, а у них уже и заходится и грезится им, что они ублудили первую красавицу в мире.
22 сентября 1831 г.
Пушкин в стихах своих: Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим.
Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия -- Федора, а нравственная -- дура. Велик и Аникин, да он в банке.
Вы грозны на словах, попробуйте на деле.
А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы? Хорошо иногда в журнале политическом взбивать слова, чтобы заметать глаза пеною, но у нас, где нет политики, из чего пустословить, кривословить? Это глупое ребячество или постыдное унижение. Нет ни одного листка Journal de Debats ["Журналь де деба"], где не было бы статьи, написанной с большим жаром и с большим красноречием, нежели стихи Пушкина. В "Бородинской годовщине" опять те же мысли, или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 мил[лиона] могут пересилить 40 миллионов], а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком. И что опять за святотатство сочетать Бородино с Варшавою? Россия вопиет против этого беззакония. Хорошо "Инвалиду" сближать эпохи и события в календарских своих калейдоскопах, но Пушкину и Жуковскому кажется бы и стыдно. Одна мысль в обоих стихотворениях показалась мне уместною и кстати. Это мадригал молодому Суворову. Незачем было Суворову вставать из гроба, чтобы благословить страдание Паскевича, которое милостью божиею и без того обойдется. В Паскевиче ничего нет суворовского, а война наша с Польшею тоже вовсе не Суворовская, но хорошо было дедушке полюбоваться внуком.
После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться -- Пой, да и только. Смешно, когда Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их. И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились с пахвей в своем патриотическом восторге, что не знаете на чем решиться: то у вас Варшава -- неприятельский город, то наш посад.
Говорится: рука руку моет. Чаще пришлось бы сказать: рука руку марает.
Скотина Полевой имел наглость написать в альбоме жены Карлгофа стихи под заглавием: "Поэтический анахронизм, или стихи вроде Василья Львовича Пушкина и Ивана Ивановича Дмитриева, писанные в XIX веке". Как везде видишь целовальника и лакея, не знающего ни приличия, ни скромности. Посади свинью за стол, она и ноги на стол. Да и каков литератор, который шутит стихами Дмитриева, и какими стихами еще:
Гостиная -- альбом,
Паркет и зала с позолотой
Так пахнут скукой и зевотой.
Паркет пахнет зевотой!
ЧИТАТЬ АКТУАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК ВЯЗЕМСКОГО
С вами был я, Вячеслав Отшельник, и Твой Личный Дневник.
Дорогой друг!
Если ты дочитал этот выпуск рассылки и получил повод задуматься, я буду счастлив, что не зря старался.
Хочу посоветоваться с тобой, вне зависимости от твоего пола и возраста, социального статуса, мировоззрения и вероисповедания.
Стоит ли продолжать разговор на эту тему? Имеют ли смысл, и актуальны ли для тебя поставленные выше вопросы? Могу ли я рассчитывать на твою моральную поддержку и участие в обсуждении данной тематики?
А так же:
Если у тебя есть что сказать автору, или ты знаешь ответ на поставленные вопросы, или хочешь опровергнуть точку зрения автора, либо дать профессиональный совет, или поделиться своим личным опытом, то я буду очень рад получить от тебя письмо.
