Признаюсь, планировал в
этом выпуске поделиться с вами, дорогие друзья, своими впечатлениями
от знакомства с П. А. Вяземским, выразить свой восторг,
проиллюстрировать актуальность и поразительную современность той
части его творчества, которую мы рассматриваем как сферу наших
собственных творческих интересов. Это, конечно, его дневниковая и
автобиографическая проза, которая, если рассматривать неординарную,
выдающуюся личность Вяземского на удалении нескольких исторических
эпох, представляет собой единое целое по смыслу и содержанию, а
главное, по актуальности этого содержимого для нашего современника.
Читая Вяземского, осязаемо
окунаешься в атмосферу его эпохи. Как близки и понятны нам его
внутренние переживания, мировоззрение, его отношение к тем или иным
проблемам социального характера, истории, политики, литературы!
Открываешь для себя вдруг, что многое из того, что кажется тебе
современным, отнюдь не ново, а имеет глубокие корни. Что знание
прошлого помогает понять настоящее. Что люди несколько веков назад
и, надо думать, тысячелетий, не были столь примитивными и убогими,
как мы, по своему невежеству, часто их себе представляем.
Дневниковое и
автобиографическое наследие Вяземского универсально. Каждый,
мало-мальски культурный человек может найти в нём что-то для себя,
ценное и полезное для нравственного и духовного своего роста. Можно
было бы много сказать в его честь, этого замечательного и красивого
по внутреннему своему содержанию человека. Но что могу сказать я,
столь сомнительный и мелкий авторитет в науке человековедения, кроме
того, чтобы нескромно и неуклюже обратить ваше внимание на этот ещё
один достойный объект нашего изучения? Не лучше ли вам самим
познакомиться с Вяземским, услышать из первоисточника то актуальное,
чего, может быть, нам всем сегодня так не хватает…
Дневники Вяземский начал
вести во время своего пребывания в Польше, точнее, во время поездки
из Варшавы в «Краковскую республику» в августе 1818 года.
Вот как сам объясняет
Вяземский то, что подтолкнуло его к этому занятию:
«Зачем начал я писать свой журнал?
– вопрошает он и, не мудрствуя лукаво, даёт ответ –
Нечего греха таить, оттого, что в мемуарах
о Байроне Мура нашёл я отрывки дневника его. А меня чёрт так и
дёргает всегда во след за великими».
(зап.
книжка 1829 – 1837 г.г.)
Утверждая эту потребность,
он вновь обосновывает её:
«Надобно непременно
продолжать мне свой журнал: все-таки он отразит разбросанные,
преломлённые черты настоящего. Я сегодня переписывал Фонвизина,
письма его к родным, журнал: весело читать, ибо есть
индивидуальность, физиономия времени».
(6 июля 1830 г.)
Но и по прошествии многих лет он с гордостью удовлетворён пользой и
неисчерпаемой выгодой дневника и всего, что тесно связано с ним. Он
пишет с любовью и нежностью:
«Перебирая старые свои бумаги и старые письма лиц, которых уже нет,
кажется, мимоходом и снова переживаешь себя самого, всю свою жизнь и
всё своё и всё чужое минувшее. Тут, после давнего кораблекрушения,
выплывают и носятся к берегу обломки старого и милого прошлого.
Смотришь на них с умилением, прибираешь их с любовью; дорожишь между
ними и мелочами, которым прежде как будто не знавали мы цены.
Предания нередко бывают выше и дороже самих событий. …Границы
настоящего должны не только выдвигаться вперёд, но и отодвигаться
назад. Душе тесно в одном настоящем: ей нужно надеяться и
припоминать».
(«Выдержки из старых бумаг Остафьевского архива». Русский архив.
1868. Кн. 1. Ст. 436)
Поэтому столь
содержательным и интересным стало его автобиографическое вступление
к изданию собрания сочинений, относящееся к 1877 году. Здесь
приводятся выдержки из оного, но если кого заинтересует, можете
прочитать полностью на сайте «Культура
дневниковедения».
"Легко может статься, что многое из ныне
животрепещущего и господствующего не переживет века и дня своего.
Другое, ныне старое и забытое, может очнуться позднее. Оно будет
источником добросовестных изысканий, училищем, в котором новые
поколения могут почерпать если не уроки, не образцы, то предания, не
лишенные занимательности и ценности не только для нового,
настоящего, но и для будущего. Слова: прошедшее, настоящее, будущее
-- имеют значение условное и переносное. Всякое настоящее было
когда-то будущим, и это будущее обратится в прошедшее. Иное старое
может оставаться в стороне и в забвении; но тут нет еще
доказательства, что оно устарело; оно только вышло из употребления.
Это так, но запрос на него может возродиться. Антикварии, продавцы
старой мебели, старой утвари также удачно торгуют старьем, как и
соседняя с ними лавка сбывает свой свежий и по последнему требованию
изготовленный товар. Одно здесь условие: старое должно иметь свою
внутреннюю и весовую, или художественную, ценность. В таком товаре
есть большая, неувядаемая живучесть. Отлагая в сторону стыдливую
скромность и не подвергая себя упрекам в излишней гордости, полагаю,
что предлагаемый здесь товар не лишен, в некоторой степени того и
другого свойства. Следовательно, и моя речь впереди. Стоит только
дождаться удобного часа, а он пробьет уж без меня, но пробьет.
………………………………………………………………
Как бы то ни было, вот являюсь я весь налицо. Был старый чиновник;
он прошел долголетнее служение и получил заслуженные им знаки
отличия. Но он не носил на себе этих знаков, не развешивал их на шее
и груди своей. Он держал их за образом, пред которым теплилась
неугасимая лампада. Он берег эти кресты на день погребения своего.
Без суеверия и страха, сдается иногда и мне, что я выступаю с
литературными регалиями своими на прощание с авторскою жизнию и со
всякою другою. Эти регалии улягутся на подушках, которые будут
сопровождать мой гроб. Мир им и мне!.. Скажу, что Карамзин сказал в
надгробной надписи, в 1792 году, в год рождения моего; это также
живая старина:
Покойся, милый прах, до радостного утра.
Я верую в утро и воскресение мертвых, следовательно, и в свое.
………………………………………………………………………..
Поверят ли мне или нет, но утверждаю, что собственно для публики я
редко писал. Когда я мало-мальски в ударе, она мне и в голову не
приходит. Впрочем, публика делится на два разряда; есть, что
называется, читатели и есть просто читающие. Тут та же разница, что
между пишущими и писателями. Нечего и говорить, что в том и другом
случае большинство на стороне первых. Признаюсь, во многом я не
прочь от меньшинства; разумеется, и числительная сила большинства
имеет достоинство свое. Например, гораздо выгоднее иметь в кармане
тысячу рублей, нежели десять рублей. Но едва ли не будет приятнее
иметь за себя десять умных людей, нежели тысячу не совсем умных.
Впрочем, о вкусах спорить нечего. Я и не спорю.
При таком настроении моем само собою разумеется, что я никогда не
подыскивался, не старался угождать прихотям и увлечениям читающей
публики. Не ставил себе в обязанность задобривать ее. В этом
отношении за мною никакого художества, никакого сочинительства не
бывало. Преимущественно писал я для себя…
……………………………………………………….
Если еще и ныне случается мне тряхнуть стариною, то, право, не из
самолюбия, а просто оттого, что приходится мне невтерпеж, когда
встречаю в печати мнения и ереси, возмущающие мою литературную
совесть и нравственные убеждения мои. Ратую не за себя, а за то, что
правду почитаю правдою. Пожалуй, найдутся добрые люди, которые
скажут, что в словах моих сквозят сетования литературного
крепостника, жалеющего о блаженных временах цензуры. Нисколько. Хотя
довольно долго промышлял я делами цензуры, хотя в проезд мой чрез
Берлин одна из наших заграничных непризнаваемых (meconnue)
посредственностей, проходя мимо меня, и пробормотала про себя: "Вот
идет наша русская цензура", но я до цензуры не безусловный охотник.
Не безусловный поклонник и безусловных льгот свободной печати.
Впрочем, желаю ей здравствовать и процветать, но с тем, чтоб цвет ее
приносил врелые и здоровые плоды. Не следует забывать, что льготы,
дарованные печати, не всегда еще открывают путь истинным успехам
литературы. Бывает и так, что они только развязывают руки
самонадеянным посредственностям.
……………………………………………………………..
Нас на Руси вообще немного. Пробелов оставлять не подобает. Как уже
сказал я: в природе пустых мест нет, и все во всем, следовательно,
есть место и мне.
Кажется, довольно откровенно говорил я о своих писательских
недостатках: был я судебным обвинителем своим; да позволено мне
будет быть присяжным стряпчим за себя и выставить то, что признаю
добрыми качествами своими.
Начну с того, что, отыскивая в себе собственное, коренное,
родовое, я нахожу, что ничего не перенимал я, никому раболепно не
следовал. Скажу с французским поэтом: рюмка моя маленькая, но пью из
своей рюмки. А что рюмка моя не порожняя, тому свидетель Пушкин. Он
где-то сказал, что я один из тех, которые охотнее вызывают его на
спор. Следовательно, есть во мне чем отспориваться, Пушкин не
наткнулся бы на пустое. Споры наши бывали большою частью
литературные. В политических вопросах мы вообще сходились: разве
бывало иногда разномыслие в так называемых чисто русских вопросах.
Он, хотя вовсе не славянофил, примыкал нередко к понятиям,
сочувствиям, умозрениям, особенно отчуждениям, так сказать, в самой
себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы и
забывающей, что она член Европы: то есть допетровской России; я,
напротив, вообще держался понятий международных, узаконившихся у нас
вследствие преобразования древней России в новую. И мне иногда
хотелось сказать Пушкину с Александром Тургеневым: "Да съезди,
голубчик, хоть в Любек".
Есть у меня свойство, которое можно
назвать погрешностью, но можно назвать его и избытком. Я держусь
последнего определения. В статьях моих, вообще во всем, что пишу,
встречается много вводных подробностей, отступлений от прямого
содержания, замечается какая-то штучная, наборная, подборная,
нередко мозаическая работа. Я как будто боюсь не успеть другой раз
высказать все, что у меня на уме: не верую в завтрашний день и спешу
сегодня же высыпать весь мой мешок. Оно так. Это, разумеется, вредит
общему построению и единству изложения моего; но зато оно придает
сытность содержанию. Кормлю гостя моего разнородностью пищи и следую
поговорке: что ни есть в печи, все на стол мечи.
……………………………………………………
Был у меня приятель, даже друг: остались мы друзьями до конца;
ныне уже нет его на свете. Он жил за границею. Император Николай
бывал иногда недоволен грехами языка моего и давал мне это
чувствовать. Приятель мой знал это; между тем портрет мой висел в
кабинете его, который государь должен был занять в одну из своих
заграничных поездок. Как тут быть? Оставить ли обличительный портрет
как он есть или, для большей осторожности, снять его на время со
стены? Наконец храбро и великодушно решился он на первое. Позднее
говорил он жене моей, что хотел оказать себя пред государем в полной
обстановке своей, и выгодной и неблагоприятной. Подобно и я:
оставляю на стене портрет мой, во весь рост; ничего не утаиваю из
него, ничего в нем не поправляю. Как я есмь и как он есть, так и
останемся мы друзьями и благоволителям на память, другим на суд и
порицание.
(Из автобиографического введения 1877 г.)
ЧИТАТЬ АКТУАЛЬНЫЙ ДНЕВНИК ВЯЗЕМСКОГО