"Листая
старую тетрадь расстрелянного генерала..."
(из песни Игоря
Талькова).
Шерше ля фам?
или…
меньшее из всех зол.
Исследуя обстоятельства гибели героя
гражданской войны Василия Ивановича Чапаева и подоплеку его
взаимоотношений с комиссаром Дмитрием Фурмановым, некоторые
современные исследователи делают многозначительный вывод: шерше ля
фам. Персонаж художественного вымысла литераторов и популярных
анекдодов, пресловутая Анка, как считается, исчерпал себя в прежнем
амплуа, и теперь призван сыграть роль роковой женщины в наивных умах
отечественного обывателя. Высосанные из пальца факты и
обстоятельства доводят до логического абсурда: гибель героя
оказалась предрешена неразрешимым конфликтом с его комиссаром, виною
которого стала его жена. Я ничего здесь не намерен отрицать, как,
собственно, и утверждать отсебятину. По одной простой причине: нет
достоверных сведений и заслуживающих доверия источников. Но намерен
лишь обратить внимание пытливого ума неравнодушных к исторической
правде соотечественников на необходимость более требовательного
подхода к восприятию всякого рода непроверенной информации.
Как вам, например, нравится это:
«…мы
нашли подлинного Чапаева. Это не тот Чапаев, который знаком
миллионам зрителей, но он ближе к истине, к собственному характеру,
ближе к правде обстоятельств жизни»
(Елена
Раздорская).
Такое ощущение, что авторы подобного
рода сенсаций настолько превзошли себя в тривиальном стремлении хоть
сколько-нибудь заработать на хлеб насущный, выдавая первое, что
взбредёт им в голову за истину в последней инстанции, что ничуть не
озабочены ни явными промахами в своих изысканиях, ни скрытым
подлогом, рассчитанным на неприхотливость читателя. Хотя бы
перечитывали свои «работы», большей частью состоящие из перепечаток
других источников, да собственных тенденциозных комментариев к ним.
Тогда не тиражировали бы по сайтам очевидные ляпы, годами
поддерживающие навязчивую рекламу. Как, например, это (копирую с
сайта «Библиотека
Современника»):
«Дмитрий Фурманов. Личный дневник. Год 1920...»
Далее описываются события 1919 года,
когда Фурманов был комиссаром в чапаевской дивизии. Что же это на
самом деле: воспоминания Фурманова в форме дневника? Или банальная
опечатка? Если последнее, то почему она столь беспардонна? Мне этого
не понять.
Или вот ещё: публикация Сергея
Поварцова под тенденциозным названием «Крах ещё одной легенды
советской литературы», в которой приводится письмо Фурманова
Чапаеву. Сомнительна, по крайней мере, датировка письма – 27 июля
1919 года. Ибо оно резко контрастирует с его записью в дневнике за
30 июля, где взаимоотношения автора с Чапаевым уже выглядят
идиллическими – в противовес трёхдневной давности всплеска эмоций,
нелицеприятных эпитетов и угроз.
«Сколько
раз Вы издевались и глумились над Комиссарами, как Вы ненавидите
политические отделы — только вспомните! Так какой же Вы коммунист,
раз издеваетесь над тем, что создал Центр. Комитет Коммунистической
Партии? Ведь за эти злые насмешки и за хамское отношение к
Комиссарам (помните собрание Командного состава) — таких молодцов из
партии выгоняют и передают Черезвычайке. Недаром Вы так ненавидите
Черезвычайку! ...помните, что у меня в руках есть документы, факты и
свидетели».
(Из
письма Д. Фурманова Чапаеву, 1919 год).
Сравните:
«Мы с Чапаем работаем дружно. Нам
расстаться тяжело» (30 июля).
Говорят, от любви до ненависти – один
шаг. Но редко бывает наоборот. И когда это происходит, то, скорее
всего, лицемерно.
Так, может быть, действительно,
дневник Фурманова – более поздняя (стилизованная) версия его
черновых записей? Не хочется в это верить, хотя его литературный
стиль, всё-же, наводит на мысль…
Впрочем, в тексте своего комментария С.
Поварцов уже называет другую дату письма:
«Письмо от 27 июня 1919 года помогает
лучше понять…». Опять
опечатка? - Навязчивое совпадение! Тем более, что автор убедительно
заявляет: «Текст письма
печатается по автографу с сохранением авторской орфографии».
Достойно сожаления, однако, что он даже не считает нужным сослаться
на конкретный архив, из которого цитируется письмо, ограничиваясь
туманным: «хранящееся в одном
из московских архивов…» -
что-то вроде:
«бабушки говорят…». Мы можем, конечно, по
простоте душевной, и невежеству своему, поверить на слово, но, хотя
бы, слово это было недвусмысленным…
И всё-же, поверим, что цитированное
письмо действительно существует, и его содержание бессовестно не
искажено – до какой же степени, в таком случае, мог бы дойти цинизм
человеческий. Так как не один Поварцов ссылается на этот документ.
Но какой же вывод делается людьми,
берущими на себя ответственность утверждать «правду»?
«Что стало подлинной причиной его гибели?»,
- вопрошает Пётр Вайль, -
«…ему не было смысла жить. Он погиб, проиграв единственный в своей
жизни бой, бой, который не должен был проигрывать по военному
раскладу противоборствующих сторон. Ему незачем было дальше жить»,
- отвечает Станислав
Раздорский на сайте «Радио Свобода». Вайль тут же утверждает в
сознании слушателя авторитетное мнение:
«Подлинной, глубинной причиной смерти
Чапаева Раздорские считают любовную драму».
Развенчивая легенду, нам предлагают
образ страдающего «юного Вертера», а скорее, влюблённого,
невостребованного плейбоя, в порыве своего малодушия и истерики
готового резать вены или даже пустить себе пулю в лоб.
«Жизнь поблекла. Он потерял к ней всякий
вкус. И поэтому неважно, неожиданно ли напали казаки, сколько было
сабель на одной стороне и пулеметов на другой стороне, - он был
парализован. Он все равно бы проиграл, не это, так следующее
сражение. Ему некому было доказывать, что он лучший из всех, кто
окружает эту женщину» (Станислав Раздорский);
«Любовная драма переросла в трагедию -
одна из важнейших причин жизненности чапаевского мифа» (П. Вайль);
(это-то уж ни в какие рамки
не вписывается).
Итак,
«…мы нашли подлинного Чапаева»
- заключает Елена Раздорская.
Смешно, господа, и печально, если
кто-то поверит в эту чушь. Достаточно быть беспристрастным, чтобы
понять: даже если и было мимолётное чувство, увлечение, то Василий
Иванович легко с этим справлялся, как мужчина многоопытный, а не
юный повеса. И «посягательства» на чужую жену были несерьёзны, как
грубая шутка крестьянина, как неуместно брошенная острота в адрес
чрезмерно ревнивого супруга. Лёгкий флирт, служебный роман, не
зашедший за грань дозволенного – не более того. Вот и всё. Чапаев
тут не причём. Дело в ущёмлённом самолюбии Фурманова.
Чапаев – не миф, а реальный народный
герой гражданской войны, нравится это кому-то или нет. И свести весь
его образ в несчастный персонаж любовного треугольника, единственно
тем и востребованный народной памятью – всего лишь примитивный
злопыхательский цинизм, нежизнеспособный, как всякая ложь.
И, если уж, делать многозначительные
выводы, опираясь на дневники, черновики и письма Фурманова, то
скорее напрашивается другое: Чапаев был и остался народным героем не
потому, что его прославили братья Васильевы и неподражаемый
Бабочкин, и даже не благодаря литературным стараниям самого Д.
Фурманова, а потому, что он ушёл из жизни достойно, и, по стечению
обстоятельств, своевременно. Не успев разувериться в своих искренних
революционных убеждениях, он, тем не менее, так и не стал настоящим
большевиком, единственная и неизбежная перспектива которого была бы
куда более трагична: стать «врагом народа» или красным палачом.
Вольно или не вольно, но он выбрал меньшее из всех зол – смерть
героя.
Судьба Кутякова Ивана Семёновича наглядно
демонстрирует это. Друг Чапаева, с октября 1918 года командовавший
одной из бригад, входивших в чапаевскую дивизию и сменивший комдива
после его гибели, прошел боевой путь гражданской войны, дослужившись
до заместителя командующего войсками Приволжского военного округа,
награждён тремя орденами красного знамени, но в результате своих
заслуг получил звание «врага народа» и в 1938 году благополучно
расстрелян. У Василия Ивановича Чапаева, как человека
непосредственного, наивного, искреннего и честного не было ни одного
шанса избежать этой участи.
И слава Богу, Василий Иванович, что эти
слова из песни достойнейшего поэта русской истории, вынесенные в
эпиграф – не про Вас! А ведь всё было готово для этого, и Вы были
уже упакованы в лучшем виде:
ДМИТРИЙ ФУРМАНОВ - ВАСИЛИЮ
ЧАПАЕВУ
Я хочу Вам ответить без раздражения и нервности на все оскорбления,
которые Вы мне нанесли. Все. что между нами произошло — крупное и
непоправимое — Вам казалось мелочью, плодом минутного раздражения,
личного недовольства и т. д. Вы даже сначала все дело пытались
объяснить тем мелким случаем из-за лошадей, который произошел в 222
полку. Теперь Вы и сами этому не верите, в чем мне вчера и
сознались. Да и смешно, глупо было бы из-за такой мелочи раздувать
большое дело. За 4 месяца совместной работы Вы имели возможность
убедиться, что я человек не мелочный. о мелочах говорить и вздорить
не буду, в центр о них доносить не стану. Ведь не было еще ни одного
случая, когда бы я пожаловался, хоть на кого-нибудь командующему или
в Реввоенсовет. Таких случаев не было. И если теперь я подымаю
крупное дело — значит на это имеются и крупные причины. Я взялся не
шутя и дело доведу до конца. Сначала отвечу Вам на оскорбления и
обвинения, а потом объясню — по каким причинам я изменил о Вас
мнение и переменил к Вам отношения.
I. Вы предполагали, что все произошло из-за «личных счетов» (в чем
это нам с Вами считаться, мы. кажется, оба незлопамятные). Теперь
этому не верите и сами.
II. Вы пытались все объяснить какой-то нелепой ревностью из-за Анны
Никитишны. Но. подумайте сами, ведь это очень смешно и глупо, если б
я на самом деле вздумал ревновать ее к Вам. Такие соперники не
опасны. Таких молодцов прошло мимо нас уже немало — навязывавшихся,
пристававших и присылающих любовные записочки,— но всем таким
молодцам она помимо меня или плевала в лицо или посылала к черту.
Она мне показывала Ваше последнее письмо, где написано: "Любящий Вас
Чапаев." Она действительно, возмущалась Вашей низостью и наглостью и
в своей , записке, кажется достаточно ярко выразила Вам свое
презрение. Эти все документы у меня в руках, и при случае я покажу
их кому следует, чтобы раскрыть Вашу гнусную игру. К низкому
человеку ревновать нельзя и я. разумеется, ее не ревновал, но я был
глубоко возмущен тем наглым ухаживанием и постоянным приставанием,
которое было очевидно и о котором Анна Никитишна неоднократно мне
говорила. Значит, была не ревность, а возмущение Вашим поведением и
презрение к Вам за подлые и низкие приемы. Анна Никитишна работает с
нами уже третий месяц, но разве мое презрение к Вам (а по Вашему
«ревность») родилась тоже два месяца назад? Совсем нет. Я стал вас
презирать всего несколько дней назад, когда убедился, что Вы
карьерист и когда увидел, что приставания делаются особенно наглыми
и оскорбляют честь моей жены. Я Вас считал за грязного и развратного
человечишка (о чем Вы мне так много рассказывали, когда мы ездили
вместе по Уральским степям, помните!) и Ваши прикосновения к ней
оставили во мне чувство какой-то гадливости. Впечатление получалось
такое, будто к белому голубю прикасалась жаба: становилось холодно и
омерзительно. Ну, об этом довольно. Когда будет нужно — я обнажу
документы и расчешу по косточкам всю Вашу низость.
III. Вы мне вчера сказали, что я трус. Но когда это Вы имели
возможность убедиться в моей трусости? Как всем известно - я во всех
боях был неразлучно с Вами, не отставал ни на шаг, а под Пилюгиным
вышло даже так, что когда мы первой цепью угнали неприятеля и
возвращались в село — Вас я встретил только на горе, помните! Затем
еще не помните ли, как мы с Вами попали под ружейный огонь на реке
Боровке? С нами было тогда человек 8 ординарцев. Все мы под
обстрелом проехали верхами, а Вы — помните, как Вы поступили тогда?
Оставив за ометом лошадь, передав ординарцу бурку, Вы тихо крались
словно мышь, и нам было противно тогда смотреть, как перетрусил
начальник Дивизии. Полагаю, что Вы не забыли этот факт.
Вы вчера еще спросили меня — почему я не попал в Красном Яру к
Кутякову. Что ж Вы притворяетесь, разве сами-то не знаете и не
помните почему я не попал к Кутякову? Ну, так слушайте, я освежу
Вашу память:
Вы послали меня в цепь к Кутякову, зная, что никогда и ни от чего я
не отказываюсь. Вы полагали, что Анна Никитишна останется с Вами в
Авдоке. Когда же вы узнали, что и она едет со мною — Вы почему-то
переменили решение и предложили нам ехать не к Кутякову за реку
Белую, а остановиться в Красном Яру с товарищем Снежковым. Что, не
помните что ли? Когда я подъезжал к Красному Яру, навстречу попался
тов. Снежков со всем Штабом. Очень ясно, что к пустому месту в
Красный Яр ехать было незачем, и я поехал вместе со Штабом, ибо и Вы
говорили, что мне необходимо быть при Штабе. Впрочем, Вы все эти
подробности хорошо помните и без меня. Только Вас нечем меня уязвить
— вот Вы и лжете, как мелкий лгунишка. Мне рассказывали, что некогда
Вы были храбрым воином. Но теперь, ни на минуту не отставая от Вас в
боях — я убедился, что храбрости в Вас больше нет, а ваша
осторожность за свою многоценную жизнь очень и очень похожа на
трусость. Да это и вполне понятно. Вы однажды сказали мне: «Когда я
был плотником — я жизни совершенно не жалел и был смел, а теперь,
когда стал жить получше и понял новую жизнь — теперь уж не тот, и
жизнь мне жалко». Помните эти слова?
IV. Затем Вы меня назвали конюхом, как будто это какое-нибудь
бранное слово. Как будто конюх — это непременно какой-нибудь
негодяй. У нас, коммунистов, на этот счет взгляды совершенно иные.
Мы конюхов, плотников, столяров, каменщиков и разных бедняков вообще
считаем своими братьями. Мы им даже доверяем крупные дела, полагаем,
что только на них, искренних работниках — бедняках, а не на
каких-нибудь проходимцах держится Советский строй. Например, Вы были
шарманщиком. Но ведь это совсем не значит, что раз Вы шарманщик,
так, значит, и негодный человек. Ведь Вы вот все-таки Начдив. И если
я Вас перестал уважать, так совсем не потому, что Вы шарманщик, а
потому, что Вы оказались недостойным моего уважения. Не бранитесь
конюхом, вам это не к лицу, ибо сам Вы вышли не из барского роду, да
и к тому же на всех митингах звоните, что Вы тоже коммунист.
«Конюхом» ругаются только белоручки-аристократы, да еще всевозможные
выскочки, которые вышли с самого низу, из простонародья, а,
поднявшись наверх,— позазнались, стали стыдиться этого
простонародья, стали презирать его. а иногда даже и бить — то
кулаком по лицу (как было в 74 бригаде), то плетко-хлыстиком по
груди (как было недавно в Штабе Дивизии).
V. Один из уважаемых мною товарищей недавно передал мне. что Вам
Фурманов был нужен и мил только потому, что у Фурманова хорошие
отношения с Фрунзе, что Фурманов может Вам помочь в повышении Вашей
карьеры. В разговоре с Вами я вчера сообщил Вам эти сведения, Вы не
отказались, Вы с ними согласились и их подтвердили. Как же после
этого не потерять к Вам уважение? Значит, все Ваши со мною
отношения, все поступки и слова — все это была коварная, хитрая
ложь, которая прикрывала Ваши карьеристские мечты и Вашу слепую
ненависть к Политическим комиссарам. Сколько раз Вы издевались и
глумились над Комиссарами, как Вы ненавидите политические отделы —
только вспомните! Так какой же Вы коммунист, раз издеваетесь над
тем, что создал Центр. Комитет Коммунистической Партии? Ведь за эти
злые насмешки и за хамское отношение к Комиссарам (помните собрание
Командного состава) — таких молодцов из партии выгоняют и передают
Черезвычайке. Недаром Вы так ненавидите Черезвычайку! Кончаю.
Запомните, что если Вам совершенно нечем уязвить и осрамить меня —
так лучше молчите и не лгите наглым образом, ибо эта ложь только Вас
же самого хлещет по физиономии, да кстати еще помните, что у меня в
руках есть документы, факты и свидетели.
Уфа, 27 июля, 1919 г.
Дм. ФУРМАНОВ (дата
требует уточнения).
