10 января.

 

Вот и прошли каникулы. Новый год провели весело. Перед Новым годом получили приятные известия: Илья откликнулся – прислал телеграмму, но почему-то из Читы, а не с Хапчеранги. И папа прислал денег.

Приехал с Дальнего Востока ещё один приятель папы – Андрюша. Молодой, весёлый и немножко озорной. Он много рассказывал о Дальнем Востоке и о папе. Вопрос о его партийности ещё не разрешён.

Андрюша жил у нас целую неделю и швырял деньгами. Одарил всех шоколадом, купил торт, билеты в театр.

В школе у нас тоже был вечер. Два баяна, оркестр, угощение, танцы. Были гости – молодёжь с ТЭЦ. Пришла домой в четыре часа.

Лена на вечере была в истерическом состоянии, кокетничала с мальчишками, но я видела, что она вот-вот заплачет. Последние дни учёбы у Лены были тяжёлые – пришлось выправлять плохие отметки за четверть.

На вечере я танцевала с пионервожатой Валей и даже плясала русского.

Сегодня получила письмо от Ирмы из детского дома. Она очень скучает и плачет. Ей хочется куда-нибудь выйти из детского дома. Если бы был папа, мы взяли бы её к себе... Но мама, бабка?

Я говорила с Татьяной Александровной об Ирме. Татьяна Александровна её очень жалеет, и дала мне денег для передачи Ирме. Такие люди, как Татьяна Александровна, очень редко встречаются, и их надо очень ценить и беречь! Бедная, она сейчас очень плохо выглядит и совсем больна из-за Витьки Новосёлова. Его за хулиганство выгоняют из школы. Татьяна Александровна уже дважды за него ручалась, и теперь ей очень больно. Но что-то с ней тоже произошло, только скрывает от нас. Недавно она нас предупредила, чтобы мы реже с ней встречались, а то нам попадёт от директора. А с директором я очень резко поругалась из-за стенной газеты. Да, так «поговорили», что он меня выгнал из кабинета. Но ни за что и никто не заставит меня отшатнуться от Татьяны Александровны.

 

11 января.

 

Сегодня была у меня Лена. У неё дома не всё благополучно: отец избил её, мать тоже ополчилась, и оба дружно грызут свою старшую дочь. Отец, ругаясь, помянул моё имя, будто у нас есть какая-то компания и вообще не известно, где мы «шатаемся». Её мать собирается даже говорить с моей матерью. Я попыталась успокоить Лену: всех девушек в таком возрасте подозревают в чём-то и следят – за мной меньше, за ней больше.

Только что Лена ушла, звонок по телефону: её мать справляется, где Лена. Вот это контроль!

 

14 января.

 

В классе с Леной поругалась. По какому-то мелкому случаю я назвала её дурой. Это выражение в нашем разговоре часто встречается. Ленка хлестнула меня тетрадкой по лицу, и я уже со злостью обозвала её идиоткой... Впрочем, мы тут же и помирились.

Всё же надо сознаться, что у меня жуткий характер. Я не переношу, когда со мной грубо говорят или кричат. Как только что-нибудь такое, я вспыхиваю и становлюсь зверем.

 

27 февраля.

 

Вчера Лена получила комсомольский билет. С месяц назад я давала ей рекомендацию. Теперь у нас в классе семь комсомольцев. Лена уже нацепила значок и ходит с сияющим видом. А после первого комсомольского собрания Лена подбежала ко мне и крепко поцеловала. Ребята стали смеяться, а Лена от радости... заплакала! Вспоминаю, как и я волновалась и радовалась своим первым шагам в комсомольской организации. Теперь я чувствую себя спокойней и уверенней.

 

1 апреля.

 

Каникулы прошли неплохо. Ходила в Колонный зал. 30 марта была в Малом театре на пьесе «Лес». Два вечера гуляли с Гришей Гринблатом. Ходили в центр, на Красную площадь. С нами была Лида. Когда её проводили, Гриша пошёл провожать меня. Лениво перебрасывались словами – всё переговорено. Вдруг уже около моего дома спрашивает: «Ну, а этот, как его... «конституция» - звонил тебе?» Я опешила. В минуту откровенности я рассказала ему, как «конституция» пытался ухаживать за мной. Но напоминание об этом почти забытом случае меня обидело, и мы расстались холодно. Вообще надо прекратить эти прогулки. Я не хотела бы портить свои отношения с Леной. Дружба наша сильно колеблется. Это уже не прежняя безоблачная дружба, есть на ней и пятнышки недоразумений. Гриша в её жизни занимает, кажется, большое место, хотя она в этом инее признаётся. Гриша по сравнению с другими мальчишками большой чудак.

Школьная жизнь катится по своему руслу и дни похожи друг на друга. До экзаменов осталось полтора месяца. Скоро лето. Поедем ли куда? Хотелось бы в Хвалынск...

Вчера было жуткое настроение. Какие-то тяжёлые , чёрные мысли клубились, но грозы (слёз) не последовало. И, вероятно, плохо, потому что после слёз всё же наступает сон, а так – бессонница часов до трёх.

 

12 апреля.

 

Вчера получили телеграмму: «Выслал две тысячи, больше не ждите. Приеду июне». Ничего не поняли. Командировка ещё не кончилась, а папа возвращается. Вероятно, опять осложнения...

Вчера праздновали моё семнадцатилетие. Я не хотела, но мама и бабушка настояли. И за это бабка сейчас лежит больная из-за вчерашней выпивки. Были Лена, Лида, Лора. На столе не было пусто, пили даже вино, однако день рождения прошёл скучно. Только Леля, сестрёнка, выпив вина, смешила всех и спасала от скуки.

 

13 апреля.

 

Неожиданно позвонил писатель Фишберг. Спрашивал, почему я забыла его и не звоню. Я замялась. Тогда он предложил позвонить ему, когда мне будет удобно. Я, как дура, растерялась и сказала: «Хорошо». А звонить ему, конечно, не буду. Он опротивел мне, в особенности после того, как я была у него на квартире. Дело было так.

В первый раз за то время, как пишу дневник, буду писать о своей внешности. Я знаю, что я не красива, и мои любезные родственнички об этом частенько говорят. От этого даже бывает ужасное настроение: порой мне кажется, что меня нельзя полюбить.

Когда же этот тюфяк начал засматриваться на меня, да позвякивать по телефону, да уверять, что я ему нравлюсь, то я, ей-богу, как дура, растерялась и стала отвечать ему, хотя человечек это паршивенький, тюфяк, дрянь. Однажды перед отъездом в дом отдыха он позвонил мне и сказал, что очень хочет увидеть меня, и просил зайти к нему. И я пошла. И не хотелось, а шла, как на привязи. Пришла, разделась, села на диван – старый, мерзкий, скрипучий диван. Пахнет от него пылью, прелью и клопами. Он сел рядом и стал читать стихи Маяковского и свои собственные. Читал он скверно, подвывал. На душе у меня было омерзительно. А он, считающий себя поэтом, не видел и не понимал, что творится у меня на душе. Этот слизняк попытался меня обнять и поцеловать. Я резко, со всей силой его оттолкнула (а сила у меня, кажется, отцовская), оделась и ушла. Он что-то бормотал и суетился около меня… И вот опять позвонил, а у меня не хватило характера дать настоящий ответ!  

Сейчас была у Татьяны Александровны – она заболела. Пришла и Лена. Она рассказывала о своём семейном положении. Оно у неё действительно скверное. Отец вдвое старше матери, ужасный эгоист и мелочный. Например, такая подробность: он даёт деньги жене на домашние расходы «порциями». Хамство! Наш отец приносит зарплату, выворачивает карманы и говорит маме: «Матка, бери и планируй!»

Много безобразных подробностей рассказывала Лена. А когда мы пошли домой, она говорила о себе. Говорила, что она совершенно безвольный человек, что ей даже безразлично – живёт она или нет. Договорилась чуть ли не до признания и оправдания самоубийства. Я испугалась и сказала, что тяжёлое, мрачное настроение бывает и у меня. Лена говорит, что всё это пустяки, а вот у неё сейчас большое горе. Я спросила, относится ли это к домашним. «Нет». – «Касается Гриши?» Она ответила: «Да». И откровенно сказала, что любит его...

Вспомнила я свои прогулки с Гришей и перечла то, что записано 1 апреля. Вот глупостей написала! Хотела вычеркнуть и раздумала: если я буду вычёркивать все глупости, придётся вычеркнуть половину дневника.

 

15 апреля.

 

Ну и дела! Мне сейчас объяснились в любви! И кто же? Боже, вероятно, даже дневник удивится и прыснет со смеха! Гриша! Не хочу и не могу сейчас писать об этом. Когда он сказал мне это, я еле дошла домой. Есть не могу, плачу и смеюсь. Леля со страхом смотрит на меня. Не зная, что делать, кормлю её конфетами. Она удивляется и не берёт. Пытаюсь объяснить ей, что получила «отлично». Она не верит…

 

17 апреля.

 

Теперь немного успокоилась и могу записать, что произошло.  

Когда мне Лена сказала, что у неё горе, я решила добиться у Гриши, как он относится к Лене. Он провожал меня домой, и я спросила, нет ли у него горя? Он сказал, что горя нет. Тогда я спросила, может быть, у него какие переживания? «Об этом не говорят», - ответил он. Я стала всё же настаивать и спросила, как он относится к Лене. Он откровенно сказал, что перестал её замечать и охладел к ней. «Почему?» - настаивала я, так как считала его другом и не больше. Тогда он сказал: «Ты мне нравишься, Нинка, ты мне очень нравишься». Я старалась превратить это в шутку, сказала, что он ещё мальчишка, что Лена девушка хорошая, красивая, и я представить себе не могу, как после Лены он может полюбить меня.

«Лена, по-твоему, красивая?» - спросил он. Я ответила, что да, и была вполне искренна: Лена действительно красивая девушка. «А я не хотел бы, чтобы ты была такой!» - сказал Гриша.

Мы ещё долго гуляли, а на прощанье я сказала ему: «Ты можешь относиться ко мне, как хочешь, а я тебя по-старому считаю только другом». Он задержал мою руку в своей и попросил прощения, что выболтал свою тайну. «Ты сама настаивала». – «Глупости – говорю я – чего ты расстраиваешься? Какие у тебя руки холодные… До свиданья, Гриша».

А когда я зашла в ворота, ноги ослабли, и я прижалась к стене…

Вчера мы встретились немного натянуто. Он смущён и расстроен, а в глазах будто сознание вины. Сегодня он спокойней.

Лена в ужасном состоянии. Уроков не учит, сидит вялая, безвольная. Мне очень жалко её, но не знаю, чем помочь. К Грише у меня любви нет, а просто хорошее товарищеское отношение… Но кто знает… Если так будет продолжаться, то, пожалуй, и влюбишься.

 

20 апреля.

 

Сегодня мне приснился странный сон.   

Мы с Гришей сидим в какой-то комнате за столом и так близко, что головы наши соприкасаются. Лена тоже в этой комнате, что-то делает позади нас. Лена спрашивает: «О чём вы говорите?» Мы повернули головы друг к другу и улыбнулись, не отвечая Лене. У меня опустилась прядь волос, я хочу её поправить, но наши головы так близко, что Гришины волосы попадают мне под руку, и я глажу их. Мне очень приятно прикосновение к его волосам. Потом Лена говорит: «Ну, я иду» И мы идём её провожать. Она будто идёт рожать второго ребёнка. А я удивляюсь: «Где же первый?» Но ответа не получаю. Слышатся какие-то крики, но Гриша говорит: «Ничего страшного» и я успокоилась…

Приснится же такая чепуха!

Сейчас по радио передавали романс Чайковского «Люблю ли тебя, я не знаю, но кажется мне, что люблю». С некоторых пор я стала удивительно романтична, полюбила даже луну… Вчера искала её, но не нашла.

 

22 апреля.

 

Вчера вечером мы с Гришей по телефону условились встретиться пораньше, чтобы идти в музей. Сегодня, когда мы с ним шли, то столкнулись с Ниной и Ольгой. Они начали смеяться и делать намёки, что вот, мол, неразлучные, всегда вместе. Мы скорей бежать от них, причём я очень смутилась и долго не могла начать разговор. Когда подошли к музею, там встретили ребят и среди них Лену. Мне показалось, что она пытливо оглядела меня. Ну что ж, пора ей догадаться. После осмотра музея Лена сразу поехала домой, хотя я её уговаривала зайти ко мне.

За эти несколько дней я сильно похудела, и дома меня все спрашивают, отчего я похудела, не влюблена ли?

Между прочим, Гриша недавно проговорился, что он снова стал писать дневник. Интересно, придётся ли мне его почитать?

 

23 апреля.

 

С каждым днём я убеждаюсь, что счастлива будет та девушка, которую полюбит Гриша. Гришина любовь облагораживает человека.

Вчера Гриши не было в школе. Мне хотелось ему позвонить, ходила около канцелярии, но так и не решилась. Когда пришла домой, мне сказали, что звонил какой-то парень. Я догадалась, что звонил Гриша, и весь вечер ждала повторного звонка. Но он не позвонил. А сегодня утром я сама позвонила…

Моросил мелкий неприятный дождик. Все прохожие жались под воротами, а мы с Гришей шагали и шагали по Москве. Нам не хотелось идти к людям, мы предпочитали мокнуть и чувствовать только друг друга. И говорили, говорили, и он вдруг спрашивает: «Разреши взять тебя под руку?» - «Пожалуйста». Он весь вечер думал об этом, да не решался сказать.

Сегодня пошла к нему заниматься по алгебре. После алгебры Гриша стал читать мне стихи, и только мне стоило сказать, что мне нравится, он тотчас же вырывает из тетради и передаёт мне.

Поздняя осень

Поздняя осень. Всё серо и хмуро,

Ветер охапками листьев плюёт.

Холод сковал всё живое. Понуро,

Серо и мрачно глядит небосвод.

Время несётся. Как будто недавно

Воздух был ласков и пьян без вина,

Время и люди, и всё было пьяно,

Всё щебетало и пело: «Весна!»

Поздняя осень. Но отблески мая

Я сохранил, несмотря ни на что.

Помню, как шёл, тебя провожая...

Как это было давно!

Поздняя осень. Поблекли, увяли

Листья сирени, черёмухи, роз.

Люди трезвее, суровее стали.

Поздняя осень. Мороз.

Последняя строфа мне очень нравится. Остальные тоже неплохи. Но ведь это стихи, которые Гриша писал не под моим влиянием, а под «другим» и... посвящал впервые не мне. Горько до слёз. Он написал наверху: «Нине».

В разгар нашего поэтического вечера пришла его мама. Я растерялась, но она отнеслась ко мне ласково. Когда он провожал меня домой, мы разговорились о будущем. Он хочет стать учёным, а я его отговариваю. Он говорит, что учёный должен отдать науке всю свою жизнь, поэтому и не будет жениться. Сказала ему (и это вышло удивительно просто): «Конечно, этого быть не может, сам видишь». Он смутился и замолчал.

 

2 мая.

 

Тридцатого апреля мы с Гришей пошли смотреть иллюминацию. Были в центре, на набережной, но нового ничего не было. Гораздо интереснее был наш разговор. Говорили о многом, потом, когда уже шли домой, я сказала, что на следующий год перейду в другую школу. «Почему?» «Может, и не уйду, смотря по обстоятельствам». Он понял меня так, будто он мне надоел, и тихо сказал:

Плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

Какая – большая или крошечная?

«Последнее, видно, вернее!» - заключил он.

У меня задрожали губы и показались слёзы. Стало обидно, что эту любовь он считает «крошечной». Стало жаль, что всё это скоро кончится. Заметив мои слёзы, он переполошился и стал допытываться, что со мной. Я объяснила, почему хочу перейти в другую школу: «Мне неприятно будет оставаться в школе, если всё между нами кончится». Он думал, что я хожу с ним от «нечего делать», что я забавляюсь с ним. Меня передёрнуло, и тогда в завуалированной форме я сказала, что люблю его. Он весь залучился радостью и стал просить прощения за свои слова. Расстались мы примирённые и обещали избегать всяких недомолвок.

А вчера было 1 мая, и я проснулась в шесть утра в прекрасном настроении. Пришла в школу, никого ещё не было. Но когда из ТЭЦ подали две автомашины, ребят набежало много. С шумом и гамом уселись и покатили в ТЭЦ. Там стали играть в волейбол. Играли с азартом, но Гриша играет плохо, и мне было досадно смотреть на него. Часа через два подошли наши колонны, и я увидела Лену. Я очень обрадовалась, что она пришла. Мы с ней веселились всё время и чувствовали себя превосходно. Пошёл дождь, но от этого стало ещё веселей. Зюнька был раздет, и я предложила уголок своего пальто. Он обнял меня за плечи, и мы накрылись пальто. Гриша шёл впереди хмурый и скучный. Его вид меня раздражал. Почему он не веселится, почему не мог взять меня так же за плечи, как взял Зюнька? Я бегала, прыгала, пела, даже плясала. Это было уже после Красной площади. Мы шли своей компанией и натолкнулись на группу военных. Они отхлопывали лезгинку. Одного вытолкнули в круг. Я крикнула: «Давай, давай!» Кто-то толкнул меня, и я тоже пошла плясать. Плясала лихо. Военные и все наши хлопали в ладоши. Меня поздравляли: «Молодец, Нинка!»

А Гриша с нами не пошёл – понёс плакаты к машине.

Домой явилась без ног. Легла спать, но сон не приходил. Всё думала о Грише и перебирала в уме происшедшее. И спрашивала себя: «Люблю ли я его или нет?» - и додумалась. Но до чего – пока не скажу, не буду делать выводы.

Сегодня несколько ребят, в том числе и Гриша, ходили на стадион смотреть футбол. Ещё в школе Гриша дал мне свой дневник, и я его залпом прочла. Понравилось мне только начало, где он ругал меня за моё выступление против него. Дальше шли рассуждения о Тургеневе, потом о наших отношениях. Дневник мне не понравился. Всё, кроме начала, будто написано по заказу. Искренности мало, много недомолвок. Например, о Лене ничего нет, хотя должно было быть много. Впечатление такое, будто Гриша готовил дневник для меня. О наших отношениях мало, но пишет прямо: «Я люблю её сильно и думаю, что, если через десяток лет опять увижу и замужем, всё равно буду любить нежно и крепко». «Я очень люблю Нину, так сильно, что прямо удивляюсь, как на это способен (зачёркнуто «человек»). Быть может, через много лет мы станем друг другу ближе, может быть, родственниками. Буду ли я счастлив? Вполне. Не потому, что буду ею обладать, а потому, что смогу быть с ней очень долго, смогу говорить и говорить, предупреждать её малейшие желания, смогу наглядеться в её любимое личико. Придёт ли это времечко? Приди, приди, желанное». Награждает меня разными эпитетами, зовёт меня «Ниночка». Хороший мальчик. Именно мальчик, и больше ничего. Он ещё верит, что можно любить десять лет!

 

3 мая.

 

Сейчас у меня была Лида. Она рассказывала о своих делах, а больше всего о мальчиках. Она говорит, что как только слышит объяснение в любви, ей этот человек становится противен. Чудачка. Если любишь, этого быть не может...

Но после разговора с Лидой мне стало ясно то, о чём уже думала, но в чём боялась признаться самой себе: я не люблю Гришу. Пишу это спокойно и уверенно. Гриша мне нравится, он очень хороший человек, но я его не люблю. Мне грустно, очень грустно. И сейчас мне кажется, что я никогда и никого не смогу полюбить.

Бедный мальчик! После того, что было, после того, что я ему сказала – и вдруг такое! Как ему сказать? Я чувствую, что не в силах буду сказать ему правду. Может быть, полюблю его после? Но едва ли! А Гриша говорит, что едва ли он меня разлюбит. Люблю или нет?

Сказать Лене? Думаю об этом давно, и пришла к выводу, что это необходимо. Дам ей свой дневник, и пусть читает. Надеюсь, поймёт меня... Нет, не дам! Вдруг она совсем иначе поймёт...

 

6 мая.

 

Вчера у нас в школе был вечер, ставили пьесу.  Провожал меня Петя. Он прочёл стихотворение, которое посвятил мне. Он говорит, что написал его «в припадке ревности»:

Чайкою залётной счастье пролетело,

Вспыхнуло на время, душу опалив,

Промелькнуло дальше, где-то близко село

И запело светлый, радостный мотив.

Я, конечно, сказала, что мне нравится, а то бы он разорвал его. Но оно мне не нравится: гонит рифму, а смысла маловато. Но что поделаешь с поэтами? Петя мне что-то ещё говорил, но что, ей-богу не припомню.

 

7 мая.

 

Дала Лене свой дневник. Она прочитала его и сказала: «От него я этого ожидала, а от тебя нет».

Мы долго ходили с ней вечером. Шёл дождь, но у нас был зонт, и мы шли, не обращая внимания на погоду и время. Вначале Лена сказала: «После этого я его уже не люблю». Но потом часто повторяла, что любит до безумия. Долго я её успокаивала и уговаривала, что можно исправить положение. Она жаловалась на свой безвольный характер и завидовала моему (нашла тоже чему завидовать!). Лена признавалась, что когда она идёт с Гришей, то у неё язык точно привязан, и она ничего не может сказать. И ещё сказала, что ревнует и что нам троим будет очень тяжело в школе.

Сегодня мы втроём остались после уроков разбирать некоторые материалы. У Лены было жуткое настроение. Гриша спросил, почему у неё такое могильное лицо. «Ничего особенного». Домой с нами не пошла.

Должна сознаться, что, когда мы втроём, мне вдвойне тяжело: во-первых, потому что чувствую себя виноватой, во-вторых... ревную! Вот он мой характер. Я сейчас уже не убеждена, что Гриша равнодушен к Лене.

Но какое мне до этого дело? Ведь я же его не люблю? Вот в том-то и дело – я перестала понимать себя. Вот сейчас мне кажется, что я люблю его. Он сегодня был какой-то необыкновенный. Он взял из моей книги красную ленточку-закладку и не хотел отдавать её. Я нарочно нахмурилась и потребовала ленту обратно. Он тоже насупился и отдал. И как же он был хорош в это время!

Вчера меня Лена уверяла, что я полюблю его, что он прекрасный человек, и мы оба подходим друг другу. Она чуть не плакала, ругала себя идиоткой и обвиняла только себя за то, что он разлюбил её. Она вечно молчала при нём, ему было скучно, и огонь погас...

 

10 мая.

 

Вчера мы ходили с Гришей, и он вдруг пристал ко мне: «Скажи, что у тебя на душе?» Я сказала: «Я себя перестала понимать. Я не знаю, люблю ли я тебя или нет». Он сказал, что хочет остаться один, и мы расстались. На прощанье он просил не думать об этом и всё предоставить времени.

На душе скверно. Зверски хочется скорей закончить экзамены и уехать куда-нибудь подальше.

 

11 мая.

 

Настроение жуткое, хочется плакать.

Странное дело, когда я его вижу, мне кажется, что я его не люблю. А нет его, меня безумно тянет к нему...

Мама ругается. Приехал вчера из Баку дядя Миша. Выпили они с бабушкой, а сегодня он куда-то ушёл и пропал. Бабушка ходила в милицию заявлять о пропаже человека. Пришла из милиции ещё более злая, сидит и пьёт водку.

 

12 мая.

 

Вчера мы с Леной читали дневник Гриши. Первый он забросил и начал другой с 3 мая, когда он приревновал меня к Пете и когда узнал, что я его не люблю.

Ездили на маёвку. Был волейбол и два велосипеда. Немного научилась на велосипеде. Лены на маёвке не было, а Гриша ходит злой и хмурый. Лена вчера сказала, что на меня сейчас не злится – её утешило, что я Гришу не люблю. Понятно – Гриша в своём дневнике пишет, что будет внимательней к Лене. А я в его дневнике написала:

«Хотела тебе, Гриша, написать, но испортила много бумаги и бросила. Что-то не получается того, что хочу объяснить. Может быть, потому, что у меня сумбур в голове и нет ясности. Хочу всё же сказать, что ты меня плохо понял. Ты слишком всё преувеличиваешь и делаешь нелепые выводы. Пожалуйста, не ломай головы и не спрашивай меня, что это значит. Когда-нибудь всё будет ясно, а сейчас пусть идёт само собой. Время покажет. Дневник мне твой понравился. Дневник хороший, и сам ты очень хороший, Гриша, растёшь не по дням, а по часам, чему я очень рада. Нина».

 

14 мая.

 

Отчего я страдаю? Я же не люблю его? Но почему же ревную к Лене? Какое мучение видеть, что он отшатнулся от меня! Во время перемен он ходит с Леной. Я делаю вид, что мне совершенно неинтересно знать, о чём они говорят. Злость и тоска! Лена сегодня весь день весёлая, а я мрачная. Он сегодня меня спросил: «Почему ты такая злая?» Если б он знал, как больно задели меня его слова. Завтра идём в музей, а он ничего не сказал.

.............................................................................................................................

Только что пришла домой и позвонила ему. Он примчался, как сумасшедший, задохнулся от быстрого шага. Пошли с ним гулять. Он спросил, согласна ли я с предложением Лены: поехать в парк и там прочитать взаимно дневники. Я категорически отказалась.

В школе у меня было отвратительное настроение, а сейчас, когда мы ходили с ним и оживлённо разговаривали, обоим было хорошо. Он несколько раз повторил: «На нашем фронте без перемен».

 

16 мая.

 

Мы поссорились.

В школе он предложил, чтобы я проводила Лену до троллейбуса. Я поняла и согласилась. Когда Лена села в троллейбус и уехала, подошёл Гриша. И по обыкновению сказал: «Ну?» Меня почему-то взорвало: он вечно ждёт, что я, как патефон, заведу разговор. Он удивился моей горячности и спросил: «Что значат твои слова: мне надо с вами держаться осторожней? Не значит ли это, что ты играешь?» Что ему сказать? Что он дурак? Я сказала, что объяснять и оправдываться не буду. Тогда он спросил: «Тогда, может быть, кончим эту историю?» Я молчу. И он ушёл. Я долго смотрела ему вслед. Он не обернулся. Сейчас пойду на автомат и позвоню ему. Я хотела выдержать тон, а теперь вижу, что не могу. Меня тянет к нему...

...Ходила на автомат, звонила. Дома нет. Я прошла по бульвару до Арбата, обратно. И ещё раз позвонила. Опять нет дома. Тогда я пошла по улицам, по которым он обычно ходит домой. Может быть, встретится. Нет, не встретились. Пришла домой. От прогулки немного успокоилась, но заниматься не могу. Что делать? Я думаю, что он меня разлюбил и ищет во мне недостатки. Недостатков во мне много, но обвинение в «игре» я не заслужила. Это оскорбление. Может быть, опять станем друзьями?

Начинаются экзамены. Боюсь, что Лену не допустят: у неё по алгебре и физике «плохо».

 

19 мая.

 

Сегодня занимались у Лены. До прихода Гриши прочитала её дневник. После взволнованных сумбурных записей пошли более спокойные. Она поняла, что Гришу она любила дружески, как и меня. Решила из школы не уходить, чему я очень рада. Просидели до вечера, а потом пошли гулять. С Гришей – полный мир.

 

20 мая.

 

Одиннадцать часов вечера. Только сейчас пришла с Москвы-реки: мы полюбили это место. Я сидела на камне, он стоял передо мной и боялся, что я упаду. У меня после этого вечера тепло и радостно на душе. Какой он хороший!!! Он рассказывал о наших ребятах. Какие они все мерзавцы и подлецы. Такие вещи он говорил о них...

Я сидела на камне и вспоминала Волгу.

Много песен про Волгу пропето,

Но напев был у песен другой,

Раньше в песнях тоска наша пела,

А теперь наша радость поёт.

Красавица народная,

Как море полноводная,

Как родина свободная,

Широка, глубока, сильна...

Но если вслушаться, и эта песня задумчивая. И всегда, когда ты одна у Волги, одна, даже в солнечный, ясный день, не тоска, а грусть, хорошая грусть закрадывается в сердце. Ох, как хочется на Волгу, но не одной, а с ним... Мне надоела Москва и её нетактичный люд. То тебе говорят сальности, то толкают, то без причины ругаются...

Получили сегодня от папы телеграмму, что он поедет прямо в Хвалынск, где и состоится наше свидание. Едем на Волгу, а Настя, чёрт, не пишет!

 

21 мая.

 

Сегодня пошла к зубному врачу и неожиданно встречаю там Фишберга.

- Что вы меня забыли?

- Чёрт бы тебя побрал -  думаю.

- Может быть, зайдёте или позвоните?

- Нет – говорю – не зайду и не позвоню! – и пошла от него в сторону.

Он за мной:

- Чем объяснить?

- Не желаю давать никаких объяснений!

Хорошо, что его позвали к врачу, а то он получил бы от меня что-либо покрепче. Чёрт паршивый.

 

22 мая.

 

Вчера Гриша позвонил, звал гулять. Я отказалась: буду заниматься. Но часа через два сама позвонила. Я ждала его на бульваре и смотрела на ребятишек. Люблю детей...

Потом мы с Гришей пошли шляться по улицам без цели и направления. Полил дождь. Мы спрятались под какой-то навес и долго молча стояли. И молча сказали друг другу больше, чем словами. Он взял мою руку и крепко, крепко сжал...

А дома неожиданное и что-то страшное, непонятное. Появился пропащий дядя Миша. Он, оказывается, приехал в Москву искать защиту для своего брата, арестованного в Баку. Он пошёл искать правду и защиту в НКВД, и там его арестовали. Сейчас у дяди Миши весьма смущённый и испуганный вид. Рассказывает о жутких безобразиях в Баку, а сам оглядывается и говорит шёпотом. В НКВД его подержали и, освобождая, посоветовали о брате молчать. К вечеру разгулялись на радостях, что Миша всё же на свободе. Запели «По диким степям Забайкалья...». Бабушка заплакала. Я сидела в другой комнате, и мне стало грустно. Вот опять поют «Славное море, священный Байкал». Люблю эту песню. Её особенно хорошо поёт папа... Скоро-скоро я его увижу...

 

23 мая.

 

Ура, геометрия прошла! Я отделалась быстро и хорошо. Лена засыпалась. Задачу сделала, а на теореме провалилась. Вышла из класса и заплакала. Погуляли, успокоили.

Вечером – прыжки с парашютной вышки. Замечательно!

А перед тем была у Лены и поругалась с её отцом. Он говорит, что Лена сама виновата, что провалилась по геометрии. Я ему ответила, что вы виноваты: почему не пускали её ко мне заниматься... Лена об отце говорит ужасные вещи...

 

25 мая.

 

Вчера у меня была Лена. Она позвонила Грише, и он пришёл. Но скоро ушёл – не хотел встречаться с Зюнькой, который учит меня на велосипеде. Он учит, а Гриша злится. Почему он не может быть, как все – спокойным и простым?

Кончается мой дневник. Я так привыкла к этой небольшой уютной тетради. О другой тетради думаю с холодной враждебностью. Два года я поверяла своему дневнику думы и чувства... Перечитала сейчас. Много детской чепухи, много глупостей, но в общем интересно.

Просматриваю своё прошлое, как киноленту... Прощай, иди в архив. Пройдут года, и, может быть, отряхнув с тебя пыль, я буду с грустью перелистывать пожелтевшие листы, вспоминать и плакать над ушедшей юностью...

 

Тетрадь вторая

5 сентября 1938 г.

 

Думала начать с сегодняшнего дня, но потом решила: надо рассказать о всех трёх месяцах. Они – крутой перелом в моей жизни.

Сдала экзамены я более, чем удачно, - только по алгебре «хорошо», а по всем остальным «отлично». И вот экзамены сданы, а мы сидим. Папа писал, что приедет прямо в Хвалынск, а никаких известий от него нет. Посидела я , поскучала и решила ехать в лагерь. Райком назначил даже жалованье. Простились с Гришей на лето, как прощаются любящие друг друга люди.

Обстановка в лагере с первых же дней ошеломила меня. Работа оказалась адски трудной. Ребята – народ капризный, и для работы с ними надо нервы иметь воловьи. На первых порах я даже плакала. И не только мне было тяжело. Тяжело было и Коле. Общая работа, общие горести и печали сблизили нас и сделали друзьями. Он сначала был в хороших отношениях с Ахметовым и Шульгиным, но потом поругался с ними. Я сказала ему: «Помни, Коля, что здесь у тебя среди ребят, даже среди комсомольцев, нет, и не может быть друзей. И помни: только я тебе буду лучшей опорой в трудную минуту».

Мы были одиноки среди неорганизованной, недисциплинированной массы ребят. Начальник – тряпка и тюля, его помощница Валя тоже мало что делала.

А комсомольцы Ахметов и Шульгин вели себя хуже пионеров, разлагали их и срывали нашу работу. В первой смене только Жора Живов более или менее работал, а вернее, не мешал работать.

Срывы линейки, уход на футбольное поле, гулянье до часу ночи, дрянные песенки – всё это обыкновенные вещи для Шульгина и Ахметова. Под конец Шульгин вёл себя в высшей степени похабно. Его роман с Шурой Фёдоровой известен был всему лагерю и грозил вылиться в большой и скверный скандал. Этих дрянных мальчишек, особенно Ахметова, я буквально возненавидела.

Измучилась я за первую смену порядочно. У меня в отряде октябрят было двадцать человек, почти все мальчики – сущие бесенята. Из одной школы нам дали самых отборных хулиганов… Вся первая смена прошла, как тяжёлый безобразный сон…

И я была очень рада, когда за два дня до закрытия меня послали в Москву для приёма вещей второй смены.

А дома, когда я пришла, меня ударили обухом по голове: папа арестован.

У меня закружилась голова, я ошалела и почти в полубреду написала Лене такое письмо, что она его немедленно сожгла. Дома у нас такое состояние, будто мы ждём какого-то нашествия.

Я решила: еду опять в лагерь и теперь уже с определённой целью – нужны деньги.

Старшим вожатым назначили Николая Мазия – замечательного парня. Дисциплину он с первых же дней поставил хорошую, и работать стало легко. Из старших ребят во вторую смену оставили только Живова и Лукьянова. Лукьянов стал моим помощником, а Живов – в первом отряде у Лёши.

У меня в отряде было двадцать пять человек, и работать с ними было очень хорошо. Именно эта работа и просто все мои ребятки спасли меня от мрачного отчаяния и непонимания того, что произошло с отцом.

Многих ребят я полюбила и долго, или даже совсем никогда, их не забуду. Вот – милая Галочка! Это самый маленький человечек в нашем лагере – девочка в красном платьице с крылышками. Личико кругленькое, розовенькое, глазки большие. Как костёр, так она тут как тут. Любимица всего лагеря и Коли Мазия. Но, когда Коля звал её, чтобы приласкать, она с криком бежала ко мне: «Хочу к Нине. Я Ниночку люблю!» Я её тоже очень полюбила.

В первой смене была у меня любимица Женя, тоже малышка. Да нет, все они мне стали дороги, и сейчас передо мной стоит целая вереница лиц. Помню их всех, все фамилии, имена, характеры, и ни о ком не вспоминаю с плохим чувством.

Элла, Света, Майя – мои значкисты, уехавшие из лагеря с двумя значками на груди и с подарками. Вова был переведён в пионеры. А татарин Коля из первой смены – желтоглазый мальчуган, поющий тягучие татарские песни!

Помню ночь у костра. Я сижу одна в лесу, а Коля, Юра и Вова спят в маленьком шалаше. Шагах в шестидесяти – большой шалаш второго отряда. Там Ахметов, Живов и все остальные. Там весело, шумно, а у нас тишина. Я сидела так всю ночь, и моё одиночество нарушали только дозорные, ходившие с палками и «сторожившие» наши шалаши. Они приходили, ели картошку и уходили снова в тёмный, таинственно настороженный лес. Они немного боялись, но мужественно скрывали это – смелые, хорошие ребята!

Встаёт в памяти чёрный темноглазый мальчуган в красных трусиках с восточным складом лица. Он хорошо рисовал, но часто плакал. Его ребята не обижали, они его любили, но своими проказами мешали ему спать, и он, уткнувшись в подушку, плакал. Я его очень любила. Из первой смены больше всего его да Женю. Жил он в лагере два месяца, и ни разу я с ним не поссорилась. Он милый мальчуган и хороший художник. Почти целый альбом заполнил своими прекрасными рисунками…

Ко мне относились очень хорошо. Даже некоторые мальчишки звали Ниночкой, не говоря уж о девочках.

Но переезд в Москву всё нарушил, весь мой летний покой. Во-первых, плохо вышло с Леной. Она сдавала экзамены по физике и геометрии, и опять провалилась. Её оставили на второй год. Я была у Татьяны Александровны и при объяснении с ней расплакалась. С Гришей поговорили по душам и решили, что мы были и останемся друзьями.

 

7 сентября.

 

Какой зловещий мрак окутал мою жизнь. Арест отца – это такой удар, что у меня невольно горбится спина. До сих пор я держала голову прямо и с честью, а теперь… Теперь Ахметов мне может сказать: «Мы с тобой товарищи по несчастью!» И подумать только: я его презирала и презирала его отца – троцкиста. А сейчас меня день и ночь давит кошмар: неужели и мой отец враг? Нет, не может этого быть, не верю! Это ужасная ошибка!

Мама держится стойко. Она успокаивает нас, куда-то ходит, что-то кому-то пишет и уверена, что недоразумение скоро рассеется.

В школе у меня всё благополучно. Нашему новому комсоргу Нине Андреевне я сообщила о своих семейных делах. Она успокоила меня и посоветовала не падать духом, не отчаиваться. Мне опять дали отряд, хотя я, ссылаясь на своё положение, решительно протестовала. Часто езжу в райком на курсы вожатых, что отнимает много времени.

Как спасение от мрачных мыслей и настроений, вспоминаю прошедшее лето, лагерь и своих маленьких друзей. Гриша мне писал редко, и письма его мне не нравились. Не умеет он писать писем. Разлука лучше всего выявляет отношения между людьми. Когда я почувствовала, что вспоминаю больше Лену, чем Гришу, то решила, что весной у меня был обыкновенный любовный бред девчонки. От этого бреда помогла освободиться деревенская обстановка, работа с ребятами, общение с другими комсомольцами и арест отца. Я почувствовала себя очень одинокой без отцовской крепкой руки.

Сейчас ночь. А в лагере это было лучшее время. Одно место там у нас было очень хорошее: по дороге в деревню Аксенки есть маленький деревянный мостик. Облокотившись на перила, мы смотрели на луну, на падающие звёзды, слушали далёкое пение петухов. В небольшом озерце квакают лягушки, да в траве неутомимо трещат кузнечики. Кажется, что мы, два-три комсомольца, одни во всём мире. И охватывает нас непередаваемое странное чувство грусти и печали о чём-то невозвратимом или недостижимом, ожидание чего-то тревожного или радостного… Да, ночь нас вознаграждала за суматошный, крикливый день…

А сейчас точно верёвка затягивается вокруг горла, такое отчаяние нападает, что нет сил встряхнуться, разогнуть спину и смело посмотреть людям в глаза. И вздохнуть глубоко и радостно…

 

10 сентября.

 

Дома какое-то запустение, мрачное молчание, никто ничего не делает. Бабушка плачет – наш отец был её лучшим зятем. Он же был другом её мужа (нашего дедушки), погибшего в гражданскую войну. После гибели дедушки папа не порывал связи с его семьёй и вскоре, ещё во время войны, женился на маме. И в довершение всего нет сведений о дяде Илюше. Он должен был уже приехать из Забайкалья и пропал. Мы все решили, что и он арестован…

Мама ищет работу. За спиной папы мы не знали нужды, а теперь всё затрещало…

Мне поделиться горестями не с кем. Лене, кажется, не до меня: она что-то переживает, но мне не говорит, скрывается от меня, как улитка, в свой мирок…

А у меня сосущая тоска. И всё противно или безразлично. Вчера я, Лена и Жора были в Малом театре на пьесе «На берегу Невы». Очень хорошая пьеса и играют хорошо, а я смотрела с холодным безучастием.

С Гришей, кажется, скоро поругаемся. Виноваты оба. Он держится ближе к Лене, меня зовёт «Нинка». Я же вспыхиваю от любого слова, которое мне не нравится. Трещинка между нами становится всё шире и глубже.

Таков уж мой характер: ночью буду плакать, проклинать себя за резкость, вспыльчивость, а утром вести себя ещё резче и грубее. Дикий характер… Правда, мне кто-то сказал, что облик и характер у меня азиатский.

Вспоминаются рассказы папы о наших предках по отцовской линии. Прадед папы, крепостной, страшной силы человек, бежал из рабства. Был в разбойничьей шайке, а когда пробирался на Дон, его поймали. При поимке он сломал одному руку так, как обычно ломают палку. Другому так вывихнул – почти оторвал руку. Но его всё же связали, отхлестали плетьми до полусмерти и передали барыне. Барыня тоже, видно, была под стать своему крепостному – она так обломала его, что он стал у неё… палачом для своих же односельчан. Дед папы, мой прадед, тоже был сильный, негнущийся человек. Он женился на дворовой девушке. Однажды барыня присылает за его женой – лучшей кружевницей в поместье. Прадед её не пустил. Барыня вызвала его к себе. «Ты почему не присылаешь жену?» - спрашивает барыня. «Она моя жена и должна смотреть за хозяйством и детьми». У барыни была палачиха – тётка прадеда. От её удара сваливались самые здоровые мужики. Барыня приказала палачихе-тётке наказать непокорного племянника. Тётка влепила ему оплеуху, но племянник устоял и, в свою очередь, так ответил, что тётка замертво отлетела в угол. Затем прадед вытащил из-за голенища (он был столяр) стамеску и разогнал из усадьбы и господ и дворню. После этого барыня не тревожила прадеда.

Наш дед, отец папы, в молодости тоже был буен. Он сжёг именье барина, с которым поругался из-за оплаты рабочих, чуть не удушил управляющего. Он принимал участие в революции 1905 года и в гражданской войне.

Папа полушутя говорил, что в нас бушует славянская кровь с татарской закваской. «Да, скифы – мы… с раскосыми и жадными очами…»

А теперь все молодые Костерины – и мой папа и дядя Миша – якобы враги народа. Да разве я, их дочь по плоти и крови, могу этому поверить?..

 

13 сентября.

 

Лена рассказала мне о себе. Гриша сказал ей: «Я вырвал старую любовь из сердца с корнями и люблю тебя, хотя и не очень сильно». Лена поддалась и написала ему послание о том, что любит его. Я невольно расхохоталась и сказала Лене, что так легко разлюбить одну и полюбить другую девушку нельзя – это глупости. Ну кто говорит девушке, что любит её, но немножко?! Дурак Гришка, а Лена не понимает, что он просто «играет».

 

14 сентября.

 

Вчера было комсомольское собрание. Принимали Мирона по рекомендации Гриши. Гриша расхвалил его. Уже Жора спрашивает: «Кто за?» Я останавливаю его и требую, чтобы ещё кто-нибудь высказался. Шурка стал меня одёргивать: «Всё хорошо, прекрасная маркиза!» Но я выступила и говорила очень горячо. Меня поддержал Жора, и в результате Мирона приняли только кандидатом. «Зачем увеличивать число плохих комсомольцев в нашей организации?» - говорила я. И напала на тех, кто безобразно вёл себя в лагере. Шульгина я назвала «нахальным типом». Ахметов сидел бледный и злой. Нет, хотя отцы наши и арестованы, но я тебе не товарищ!

Я научилась хорошо говорить, не боюсь массы, слова как-то сами сливаются в хорошие, крепкие фразы.

 

16 сентября.

 

Ахметов и Шульгин очень мило здороваются. А я вплотную взялась за работу в отряде.

Вчера имела серьёзный разговор с сестрёнкой Лелей. Маму вызывали в школу из-за её поведения. Мама расстроилась и плакала. Вечером, когда я пришла из школы, поговорила с Лелей. Я сказала, как сейчас всей нашей семье тяжело из-за ареста папы. Наши дела настолько плохие, что очень может быть, что ей после седьмого класса придётся работать, а не учиться. Леля разревелась. А её преступление: она бросила в учителя цветком!

Сегодня пошла в читалку заниматься по немецкому, но читалка оказалась закрытой. Решила позвонить Грише. Он пригласил к себе. Я пошла, но потом пожалела: каким холодом встретила меня его мать! Еле процедила сквозь зубы: «Добрый день». А он после занятий даже не проводил меня, как делал это раньше. Это уж совсем не по-дружески.

 

20 сентября.

 

Говорили вчера с Леной о многом и, конечно, о Грише. Мне обидно, он точно намеренно подчёркивает, что мы не больше как друзья. Он говорит со мной только о пустяках и явно избегает меня. Лене надоела его игра. Она в последнее время стала поддаваться влиянию Тамары. Недавно они вместе не пришли в школу – опоздали и весь день просидели у Тамары. Мать Лены пришла в школу и переполошила всех. Вышла некрасивая история. Татьяна Александровна тоже разругала Лену. Какая же она слабовольная и как легко поддаётся влиянию таких людей, как Тамара – девушки, которая мечтает только о пустой, легковесной, мишурно-красивой жизни. А я очень люблю Ленку, люблю как-то особенно тепло. Втайне лелею надежду, что мы будем друзьями на всю жизнь. Я считала, что мы очень разные, а теперь думаю: несмотря на все различия, мы очень одинаковые.

Вчера у меня был радостный подарок: одна из моих лагерных любимиц Элла прислала письмо. Своими каракулями она просто привела меня в умиление!

 

25 сентября.

 

Решила – каждый выходной день буду ездить на стадион. Вчера провела там четыре часа: бегала, прыгала, гребла, каталась на велосипеде и бросала гранату. Сдала греблю и прыжки в высоту. День прошёл замечательно.

Вечером позвонила Грише – узнавала об уроках. Разговорились, и он предложил мне свой велосипед. Я поблагодарила…

 

26 сентября.

 

Какая же я дура, как презираю себя за то, что звонила Грише два раза. Он, конечно, был дома, а мне отвечали: «Дома нет». Он, вероятно, думает: «Вот, мол, привязалась!»

А сегодня он вдруг даёт мне записку, в которой предлагает свою дружбу, видя, что у меня друзей «недостаточно». Сначала я чуть не расплакалась, а потом рассвирепела и написала грубый и резкий ответ.

И ещё одна неприятность: Лена уходит из нашей школы. Отец перевёл её в другую. Я очень расстроилась…

Вообще моё моральное состояние ужасное. Последнее время со мной творится что-то очень неладное. По химии мы проходим хлороформ, и против моей воли вдруг мелькнула вороватая мысль: хорошо бы покончить всё разом. Я поспешно оборвала себя, заставила думать о другом…

 

2 октября.

 

Осень. Туманная слякоть. Где-то сейчас папа? Что с ним?

Что-то грустное и печальное играют на скрипке. Думаю о этих тоскливых днях своей жизни. И жизни ещё не было, а уже думаешь: стоит ли дальше жить?

Обрываются и дружеские связи.

На днях Жоржик, с которым подружилась в лагере, позвонил, и мы пошли с ним гулять. Вела себя скверно: обрывала его, дерзила, и ни за что обидела.

Записка Грише тоже довершила разрыв: он отворачивается от меня. Чувствую, что, если бы я захотела, всё могла бы исправить. Но не могу. Я делаю всё наперекор тому, что хочу. Подхожу к нему с одними словами, а говорю обратное. Что это такое, почему?

Мне жалко и Жоржика. Хочется взять его за плечи и по-дружески попросить не покидать меня. Я его крепко обидела, но не могу исправить отношений.

Лена уже два дня учится в новой школе. Ей там нравится. Я сильно скучаю по ней, мне не хватает её. В эти дни особенно остро ощущаю, что больше у меня никого нет, что она единственный друг… и тот не рядом!

Вчера было комсомольское собрание. Целая дискуссия разгорелась о Кирьяке, о комсомольце со змеиной гибкостью, с волчьей хваткой и беспринципностью спекулянта. Я и некоторые другие выступали против него. Но он вышел обелённым. «Фактов нет, Нина, а факты – вещь упрямая!» - сказал он мне после собрания. Он выбрал себе удачную специальность – юридическую. Все обвинения ловко отклонил и отвёл. Оказался лучшим и прекрасным комсомольцем. Хитрый и ловкий человек. И, как один писатель назвал таких людей, головоногий! Когда он станет юристом, то он может стать опасным врагом нашего социалистического общества.

 

7 октября.

 

В груди каменная тяжесть. В таком настроении я себя плохо сдерживаю и могу сделать что-нибудь нехорошее. Зашла я к Татьяне Александровне. Она наговорила мне таких вещей, которые меня ещё более убедили, какая я скверная и мерзкая.

Вчера позвонила Грише и попросила прийти в читальню. Он пришёл. Из читальни проводил. А сегодня позвонил, и мы катались на велосипеде. Он очень спокоен. Я не заметила в нём ни волнения… ни чувств.

Вчера у нас были моменты, когда наступало тяжёлое пустое молчание. Между людьми близкими молчание часто бывает выразительней слов. А у нас – пустота. А почему меня это волнует? Я же оттолкнула его? Или я действительно чудовище, которое старается влюбить в себя, а потом грубо от себя отталкивает? Права Татьяна Александровна, подозревая во мне нехорошие черты. Но всё это выходит не намеренно, я не хочу делать того, что делаю. Почему же так получается? Мне иногда даже страшно становится…

Я говорила ему, что мне нужна дружба и поэтому отвергла его любовь. Перед тем, как сесть за дневник, я говорила себе: «Я люблю его». Но боялась написать это, потому что тотчас же появится: «Я не люблю его». А он что же - игрушка, волейбольный мяч? Может быть, я теряю очень-очень большое, но надо отойти в сторону!

Зачем я живу? Что впереди? Страшно подумать, что за какие-то несколько месяцев со мной произошло так много тяжёлых переживаний и так страшно они меня ломают. А время ползёт, как долгая бессонная ночь – мучительная, липкая ночь без сна…

Случайно подвернулись под руку его стихи, написанные ещё весной:

Сегодня вечером осенний ветер воет,

Бросает капли дождика в глаза.

Сегодня мы последний раз с тобою

Последние произнесли слова…

Читаю эти строчки, и капли слёз падают на них…

 

8 октября.

 

Знал бы ты, как я тебе благодарна! Маленький знак внимания – а как он меня обрадовал! Вчера он предложил мне кататься, а сегодня ещё раз напомнил – могу взять его велосипед и кататься с Жоржиком. А я отказалась; поистине во мне сидит бес, и он не даёт мне спокойно жить.

Прочитала Гёте «Торквато Тассо». Поэт Тассо говорит Элеоноре, что его слова и поступки противоречат его желаниям. Целые строфы вливаются в меня и без труда запоминаются:

О, если б люди были между вас,

Которые ценить умели б женщин,

Умели бы почувствовать, постичь,

Какое в сердце женщины таится

Чистейшее сокровище любви

И верности…

 

9 октября.

 

Вчера была с Гришей в читальне. Я читала Блока. Понравился мне эпиграф к статье «Ирония»:

Я не люблю иронии твоей.

Оставь её отжившим и нежившим,

А нам с тобой, - так горячо любившим,

Ещё остаток чувства сохранившим, -

Нам рано предаваться ей.

(Некрасов)

Сегодня мы бродили по Москве. Я некстати сказала: «Я иногда боюсь себя понять». Он спросил, что это значит. Я не захотела разъяснять – боюсь перейти на интимность.

Последнее время полюбила стихи. Читаю их вслух перед невольной слушательницей – сестрёнкой Лелей. Она их слушает, но не понимает, ни стихов, ни меня!

Пусть светит месяц – ночь темна, -

Пусть жизнь приносит людям счастье,

В моей душе любви весна

Не сменит бурного ненастья.

Прочла недавно Герберта Уэллса «Любовь и мистер Льюишем».

Этель! Хорошее описание начала, прогулок, любви. Из всего этого поняла, что надо быть осмотрительным при женитьбе. Не дай бог попасть на такую пустоту, как Этель! Бедный мистер! Ему страшно не повезло в жизни: такие благородные замыслы и такой печальный финал.

Виноват сам – по мнению Уэллса. Жизнь – игра.

 

15 октября.

 

Ну, наконец-то можно отдохнуть – только что провела сбор, посвящённый двадцатилетию комсомола. Прошёл хорошо, ребята довольны. Пьеса «Под маской верности» понравилась всем. Коля играл замечательно – прирождённый артист. Остальные играли тоже неплохо. Женя и Ахметов аккомпанировали и очень помогли. Была Нина Андреевна, Валя, родители. Всем очень понравилось…

Гриша работает над газетой. Ему 17 октября выпускать, а ничего ещё не готово. Соскучилась по Гришке, давно мы с ним не гуляли – некогда, а вернее, он не хочет. Я его сейчас люблю! Вчера, позавчера, сегодня! Может быть, будут дни, когда я буду думать о нём с раздражением, но сейчас люблю, люблю!

 

19 октября.

 

Позавчера был вечер. Были артисты – чеченцы и ингуши из консерватории и оркестр. Газета Гришина вышла в самый последний момент. Весь вечер для него прошёл мимо. Домой пошла с Леной и Петей. У троллейбуса догнал Гриша. С ним ходили по Москве до трёх часов ночи.

Вчера были в читалке. Я читала Гёте, он делал задачи.

Странно – при такой напряжённой жизни, при таких настроениях, отметки у меня отличные, общественная работа идёт хорошо…

 

24 октября.

 

Двадцать второго октября состоялись перевыборы комитета. Ждала этого дня с нервной дрожью. Я, конечно, хотела войти в комитет, но была в полной уверенности, что меня провалят при выборах или просто отведут.

При обсуждении списков я заявила себе отвод – отец арестован. Однако Ахметова (у которого тоже отец!) отвели, а меня оставили. При голосовании я из 34 получила 29! Только Гриша меня обскакал: 30 голосов! Остальные собрали по 23 – 24 голоса. При распределении обязанностей мне дали культмассовую.

 

25 октября.

 

Вчера у меня произошло маленькое столкновение с Глебовой, и это натолкнуло меня на мысль описать девочек нашего класса.

Нравы и типы десятого класса.

В десятом классе дружбы между мальчиками и девочками нет. Нельзя сказать, что они чуждаются друг друга, не говорят и не играют между собой. Нет, но жизнь мальчиков и девочек катится каждая по своему руслу. Мальчики кажутся более цельной группой, и мне пока трудно разбить их на подгруппы. Девочек же я делю на три группы: «болото», «барышни», и «комсомолки».

«Болото» - это Светлова и её компания. «Барышни» - это Глебова и ещё две девочки. Мало кто из девочек из «болота» хорошо учится, но и других интересов у них нет. Школа их не увлекает, общественная жизнь для них непонятна и неинтересна. В школе они сплетничают, дома, видимо, их тоже занимают только сплетни кухни и базара. К «барышням» они льнут и втайне завидуют: «Почему и я не могу быть такой?» Если бы у них была возможность, они стали бы «барышнями». Но некоторых, как  например, Семёнову и Михайлову, можно было бы из «болота» перетянуть в «комсомолки». То, что они в «болоте», несомненно, вина нашей комсомольской группы. Светлова же – сплошное тупое упрямство, Федорова – идеальный образец глупости.

«Барышня» Глебова. Волосы завитые, ручка у портфеля оторвана. Два часа торчит в парикмахерской, а задачи делать некогда. «Стыдно в наши годы ходить на низком каблуке!» Заметишь ей: «Может быть, у Тоси другое понятие о стыде!» И тогда она начинает грубить: «Я не с тобой говорю!» На мальчиков своего класса, вернее, своего возраста, обращает мало внимания. Метит выше. Светлана желает жизнь провести «так красиво, чтобы было что вспомнить» (о какой «красоте» она говорит, можно догадываться). Оглоблина ругает мальчиков ослами и дураками, а сама только тем и занята, чтобы нравиться мальчишкам. Волосы взбитые (перманент), чулки рваные, юбка узкая (модная!), круг интересов тоже узкий, как юбка. Из «барышень» мне больше всего нравится Галя. Если её вырвать из под влияния Оли и Лизы, она могла бы стать хорошим человеком.

Наша комсомольская группа девочек ближе к мальчикам. Отношения с ребятами дружные. На некоторых комсомолок оказывает влияние «болото» и «барышни». Катя хорошая, умная девочка, но в ней большой избыток либерализма. Долгинская – умная, прямая, но её тоже весьма увлекают перманент, лакированные ноготки, узкие юбки…

 

27 октября.

 

Ночь. Тишина. Затихает гул Москвы. Пора спать, но передо мной Горький – «Дед Архип и Ленька». Прочла полстраницы и схватилась за дневник. Так живо, так ясно представилась картина – дед и Ленька на берегу Кубани. И тут же своё – в пышной зелени берега Волги у Хвалынска, белые песчаные отмели... Никогда, может быть, я не увижу этой чудной реки, и никогда не забудутся наши маленькие, но милые, простые и чудесные приключения...

Я, Леля, папа и художник Коля вышли на лодке в большое «кругосветное» (вокруг острова) плаванье. На песчаной косе заночевали. Пылал костёр. Огненные блики плясали на волнах. Волга, огромная, могучая, несла свои воды к далёкому морю. Из-за поворота появился пароход, сверкающий огнями, шумно вспахал Волгу и исчез вдали. Только в воздухе нежным дыханием ветерка разносило над Волгой какую-то печальную музыкальную фразу и песенную грусть... И папа тихо запел:

Выдь на Волгу: чей стон раздаётся

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовётся –

То бурлаки идут бечевой...

И был изумительный рассвет, когда по могучей груди Волги вспыхивали и гасли алые огни... Нам тогда пришлось немало потрудиться, но только Коля не брался ни за весло, ни за шест. И папа шепнул мне: «Коля – барич, боится ручки натрудить...»

Вспоминаю ещё, как мы втроём – папа, я и Леля – тащили нашу лодку против течения. Дул сильный, как говорят здесь, «верховой», ветер. Грести против течения и ветра было невозможно, и пришлось тянуть лодку бечевой. Поминутно проваливаясь в ямы, вся мокрая, продрогшая, иду берегом. Потом меня сменяет папа и тоже тянет лодку до тех пор, пока во мне совесть не заговорит: он ведь первый не скажет... Частенько папа таскал нас на рыбалку. Мы брали с собой удочки, хлеба, картошки и уходили далеко-далеко. Разводили костёр. Но картошку печь нам папа не доверял – он сам производил это священнодействие: с серьёзным видом разгребал золу и укладывал картошку... А наши вылазки в сады, леса, а шесть дней на лодке по Волге – триста километров! Не забыть никогда этих двух лет на Волге... и отца...

Но вернусь к деду Архипу и Леньке...

 

30 октября.

 

Когда-то была у меня подружка Паня. Это было время, когда моими подружками были самые худшие девчата в классе. Катька, Панька, Валька, Сима... С Панькой я была дружнее всех. Упрямая до чёртиков. Вызовут к доске, а она молчит. И урок знает, а молчит. Из нашей компании она враждебней всех относилась к мальчишкам. С ребятами никогда не разговаривала и только ругалась, за что её звали «щучкой». И точно – она была похожа на щучку: худая, с длинным острым носом и вытянутыми губами. У нас было целое звено таких девчат, и я была его вожаком. Учились мы все плохо. Я лучше всех, но дальше «удов» не вылезала. Звено моё в общественной работе участия не принимало, а на переменах дралось с ребятами. Колотили их сообща, всем звеном. Сидели мы на последних партах, на уроках болтали. В школе мы нехорошими словами не ругались, но вне школы мы самые разухабистые: звонить в подъезды, кататься на трамвайных буферах, прицепляться к ломовикам, скверно ругаться – вот наши занятия. Панька на улицах была самой боязливой, но в школе её резкий звонкий голос звучал на всех этажах.

Мы с ней сидели на последней парте – я тогда хорошо видела. Когда зрение стало портиться, пересели на одну парту ближе. Но потом зрение ухудшилось ещё больше. Я прошу её пересесть ближе, она отказывается, а помогать мне читать на доске не хочет. Тогда я ушла от неё на первую парту.

В житейских делах Панька была опытней меня. Я росла очень наивной и глупой. Панька часто смеялась надо мной, разъясняя мне всякие скабрезности. С мальчишками мы никогда не заигрывали. Мы их лупили – так определялись наши отношения.

Панька была болтлива, криклива, писклива. Она очень заботилась о своей внешности, но дома у неё всегда мерзость запустения. Училась она плохо и из седьмого класса ушла. Поступила работать, и внешность стала изменяться: шапка со лба съехала на бок, волосы стали виться, появились модные платья, губки порозовели. Да и вообще она похорошела, пополнела. Кривые ноги и те выпрямились... Я предупреждала её, чтобы она не скатилась до бульвара. «Нина, кому ты это говоришь!»

Сегодня вечером зашла к ней. Дома нет, на работе. Посидела, поговорила с матерью. Мать её грубая, крикливая женщина. Ругается матерно, делает неприличные жесты. Паньку ругает: «Сволочь, выдра рыжая, ей бы...» Жалуется, что Панька её называет «психой». Денег ей Панька не даёт.

В комнате у них кислый, противный запах, грязно. Кровать одна, и спят все вместе. Вместо наволочки на подушке какая-то грязная полосатая тряпица. Так живёт Паня. А одевается хорошо, с бульварным шиком. Живёт, как зверь. Попросила у матери бумаги. Она еле нашла клочок – обрывок географической карты. Написала записку, просила зайти.

Зачем я к ней зашла? Интересно, что из неё получается. Часто встречаться не хочу, но понаблюдать неплохо. Мне жалко Паньку – катится она по наклонной плоскости. Были мы когда-то подружками, одинаковыми хулиганками, и как резко разошлись наши дорожки, как многое нас разделяет!

Сегодня пришла ко мне Лена. Зашли с ней к Татьяне Александровне. От неё, прихватив Гришу, пошли в Музей изящных искусств. Люблю этот музей – сюда первый раз пришла с отцом, и с тех пор я чувствую себя здесь очень хорошо.

Вчера Гриша меня проводил домой, а зайти отказался. Я его тащу, ругаюсь, а он: «Когда ты злишься, ты такая хорошая!» Хорошие у него глаза – голубые, умные...

А вокруг нашей семьи вихрем вьются злые духи: получили письмо от дяди Ильи. Сидит в тюрьме и просит посылку. Бабушка расстроена, мама злится и ругается, будто мы в чём виноваты. Ругает она и отца... А у меня и тени сомнений нет, что отец ни в чём не виноват.

 

31 октября.

 

Читаю Горького «Супруги Орловы». Люблю Горького. Читаю, перечитываю и опять перечитываю… Вчера читала Блока – «Интеллигенция и Революция», «Религиозные искания и народ». «Русской интеллигенции – точно медведь на ухо наступил: мелкие страхи, мелкие словечки. Не стыдно ли издеваться над безграмотностью каких-нибудь объявлений или писем, которые писаны доброй, но неуклюжей рукой? Не стыдно ли гордо отмалчиваться на «дурацкие» вопросы? Не стыдно ли прекрасное слово «товарищ» произносить в кавычках?»

«Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию».

Крепко сказано!

 

1 ноября.

 

Странное ощущение какой-то грядущей ещё более тяжкой беды для нашего семейства. Часто вижу во сне отца. Сегодня видела. Будто приехал – чужой, мрачный и… в галстуке. Он никогда так не одевался… Проснулась – и так горько и тошно стало, что в пору завыть по-волчьи…

 

2 ноября.

 

Только в книгах нахожу покой. Каждую свободную минуту отдаю книгам. Прочла «Но пасаран» Эптона Синклера.

 

4 ноября.

 

Он прямо сказал мне, что не любит меня. Более того – он меня не понимает. Он заподозрил меня в том, что я люблю Колю Щеглова. Ну, это уж чёрт знает что! Я как-то утверждала, что Щеглов из тех – «рождённый ползать – летать не может». И вдруг Гриша преподносит мне Щеглова, как мою любовь! Я возмутилась, но решила молчать. Больше того, бесёнок дёрнул меня за хвост, и я сказала: «Да, нравится!» Ушёл Гриша в полной уверенности, что это правда. А я его, дурака, люблю!

Что же делать? Сказать ему? Но не могу же я навязываться ему со своей «любвишкой»! Нет! Пусть буду мучаться, но не буду впутывать в свою внутреннюю путаницу ещё и Гришу. Постараюсь уйти в работу и книги, чтобы меньше было времени психовать.

Хотя и так у меня время загружено до отказа. Кроме того, что имею по школе и комсомолу, взяла урок – учу мальчишку, деньги зарабатываю. Прихожу домой только к 12 часам ночи…

Читаю Горького «На дне». Жуткая жизнь…

 

7 ноября.

 

Вспоминаю Лену весной этого года. Точно так же хожу и я. Язык будто связан, голова не работает, делаю всё, как в тумане. Стараюсь бегать, работать, читать, а оно не забывается.

Я стала скучная и сама себе противная. Я скучная, а он весёлый. Он смеётся весело, смешит весь класс, а у меня даже смех судорожный, нехороший…

Спасают только книги и театр. Читала Анатоля Франса. Очень своеобразный писатель. Язык чёткий, сжатый, большое чувство юмора. Высмеивает существующее положение вещей, но будущего не представляет…

В филиале Большого была на «Фаусте». Сначала понравилось. Надо забыть «Фауста» Гёте и тогда поймёшь «Фауста» в филиале. Здесь Фауст – сластолюбивый старец, связавшийся с Мефистофелем только потому, что тот вернул ему младость… Самое лучшее в этой постановке – музыка. Особенно арии «Люди гибнут за металл», Дверь не отворяй», очаровательный вальс и много других мест. Мефистофель (Пирогов) изумителен, Маргарита (Баратова) старовата, Фауст (Жадан) толстоват. Это портит впечатление.

 

20 ноября.

 

Позавчера была в Художественном на «Любови Яровой». Сюжет не нов, затрёпан, но постановка хороша. Образ Любы, сильной женщины, сделан хорошо, запоминается.

Вчера собрался литературный кружок. Пришёл Гриша. Я читала Козьму Пруткова. Я была возбуждена, и доклад прошёл хорошо, весело и явно всех увлёк. Моё предложение о выпуске литературного журнала было принято. Хотели меня выбрать в редколлегию, но я отказалась.

Вечером позвонил Гриша и пригласил к себе. У него Лена. Пошла. На улице свежий весёлый снег, а пришла – язык точно прилип. Когда пошли домой, немного разгулялась, повеселела. Лена не понимает, что со мной, и сердится.

 

25 ноября.

 

Была в Театре Красной Армии – «Мещане». Очень сильная пьеса. Многое в нашей жизни похоже на жизнь «мещан», хотя пьеса Горького написана давно. Бороться с мещанством надо, и буду бороться. Мещанством, как болотом, втягиваются не только люди недалёкие, но умные и культурные…

 

26 ноября.

 

Наш комсорг Нина Андреевна молодец. Хотим устроить в школе переворот: директора выселить. Вот нахал: у него есть квартира, а он ещё в школе занял три комнаты. . Весьма противная личность наш директор.

 

27 ноября.

 

Такое ощущение, будто приняла холодный, освежающий душ.

Сегодня я и Гриша пошли к Нине Андреевне. Беседовали, как всегда теперь бывает: он говорит, я молчу. И что за чертовщина – нападает какая-то оторопь, язык связан и вся как будто цепенею. Когда Гриша ушёл, я разговорилась с Ниной Андреевной. Она рассказала о себе, о своей учёбе, о матери. Я восхищаюсь ей, она становится для меня идеалом женщины. Она откровенно говорила обо мне: плохая черта во мне – мало чуткости к людям, стараюсь всех подгонять под свои требования, не учитывая личных способностей и характера человека. Я рассказала Нине Андреевне о своих тяжёлых мыслях и переживаниях в связи с отцом и со своими личными делами. Она сказала, что я веду себя глупо, что нельзя жизнь отдавать на произвол судьбы, надо самому строить свою жизнь. С неба ничего само собой не падает, надо драться за жизнь. Между прочим, она сказала мне, что я «влюблена в Гришу».

Мы ходили с ней по улицам часа два. Милая Нина Андреевна, после беседы с ней я почувствовала, будто большая тяжесть упала с плеч.

 

5 декабря.

 

Книги и театр всё большими и большими друзьями становятся для меня.

За две недели была: на оперетте «Золотая долина» Дунаевского. Оперетты не получилось. И сюжет, и музыка, действующие лица – всё весьма посредственно.

«Борис Годунов» в Театре Станиславского оставил исключительно сильное впечатление. Особенно сцены у шинкарки, с юродивым, в светелке у детей. После «Бориса» специально пошла в читалку почитать о Мусоргском.

В Еврейском театре смотрела «Короля Лира». Незнание языка сказалось на впечатлении. Постановка хорошая, артисты замечательные, но всё же мне кажется, что король Лир слишком уж еврей! В русском театре это вышло бы лучше.

Читала Бальзака («Тридцатилетняя женщина», «Силуэт женщины» и др.). Вначале понравилось, но под конец все эти светские психующие от безделья женщины надоели.

Сильное впечатление оставил Теодор Драйзер («Титан»).