Культура дневниковедения. Пётр Андреевич Вяземский.

...Годов и поколений много

Я пережить уже успел,

И длинною своей дорогой

Событий много подсмотрел.

Талантов нет во мне излишка,

Не корчу важного лица:

Я просто "Записная книжка",

Где жизнь играет роль писца.

Тут всякой всячины не мало:

С бездельем дело, грусть и смех,

То похвала, то шутки жало,

Здесь неудача, там успех.

30 сентября 1838 г.

Что за прелесть английская езда. Катишься по дороге, как по бархату, не зацепишься за камушек. О колеях и не слыхать. Лошади, пара в четвероместной карете, в которой сидело нас 7 человек, считая кучера, провезли нас свободно 35 верст в 2 1/2 час. У нас ездят скорее, но эта скорая езда мучительство для лошадей: чувствуешь, что они и кучер скачут из-под кнута и кулаков, но здесь кучерского голоса не слыхать, бичом своим он не погоняет и не хлопает. Словно машина катится.....................................

...........................................

Мне иногда и хочется порядочно заняться английским языком, но потом, как обдумаешь, что говорят ли по-английски на том свете, да разочтешь, что я ближе к тому свету, нежели к здешнему, то печально и откажешься от труда безнадежного.

23 июня 1841 г.

Для некоторых любить отечество--значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным и тому подобными и подобным. Для других любить отечество -- значит любить и держаться Бенкендорфа, Чернышева, Клейнмихеля и (подобное тому) прочих и прочего. Будто тот не любит отечество, кто скорбит о худых мерах правительства, а любит его тот, кто потворствует мыслью, совестью и действием всем глупостям и противозаконностям людей облеченных властью? Можно требовать повиновения, но нельзя требовать согласия.

У нас самые простые понятия, человеческие и гражданские, не вошли еще в законную силу и в общее употребление. Все это от невежества: наши государственные люди не злее и не порочнее, чем в других землях, но они необразованнее.

25 июня 1844 г.

..........................................................................................................

У нас запретительная система господствует не в одном тарифе, но во всём. Сущность почти каждого указа есть воспрещение чего-нибудь. Разрешайте же, даруйте иногда хоть ничтожные права и малозначительные выгоды, чтобы по губам чем-нибудь сладким помазать. Дворянская грамота, дарованная Екатериною, неотяготительна, не разорительна для самодержавной власти, но и её приняли как благодеяние. А вы и этот медный грошь обрезали. Власть должна быть сильна, но не досадлива.

..........................................................................................................

Перовский делает какое-то новое положение о б... Оно может быть и хорошо и нужно для общественного здравия. Но кому будет поручен надзор за ними и за исполнением установленных правил? Полицейским чиновникам, то есть отъявленным взятошникам и грабителям. Все эти предохранительные и блюстительные средства принесут один верный и неминуемый результат: побор с девок и полицейский налог на б...й. Прежде чем писать уставы, приготовьте блюстителей и исполнителей этих уставов, а то вы, как крестьянин Крылова, сажаете лисицу стеречь курятник.

1 октября 1844 г.

Из всех наших государственных людей только разве двое имеют несколько русскую фибру: Уваров и Блудов. Но, по несчастию, оба бесхарактерны, слишком суетны и легкомысленны, то есть пустомысленны. Прочие не знают России, не любят её, то есть не имеют никаких с нею сочувствий. Лучшие из них имеют патриотизм официальный, они любят своё министерство, свой департамент, в котором для них заключается Россия - Россия мундирская, чиновническая, административная. Они похожи на сельского священника, который довольно рачительно, благочинно совершал бы духовные обряды в церкви во время служения, но потом не имел бы ничего общего с прихожанами своими. А сколько ещё между ними и таких священников, которые совершенно безграмотны и валяют обедню сплеча.

Вся государственная процедура заключается у нас в двух приёмах: в рукоположении и в рукоприкладстве. Власть положит руки на Ивана, на Петра и говорит одному: ты будь министр внутренних дел, другому - ты будь правитель таких-то областей, а Иван и Пётр подписывают имена свои под исходящими бумагами. Власть видит, что бумажная мельница в ходу, что миллионы нумеров вылетают из неё безостановочно, и остаётся в спокойном убеждении, что она совершенно права перед богом и людьми.

Одна моя надежда, одно моё утешение в уверении, что он и они увидят на том свете, как они в здешнем были глупы, бестолковы, вредны, как они справедливо и строго были оценены общим мнением, как они не возбуждали никакого благородного сочувствия в народе, который с твёрдостью, с самоотвержением сносил их как временное зло, ниспосланное провидением в неисповедимой своей воле. Надеяться, что они когда-нибудь образумятся и здесь, безрассудно, да и не должно. Одна гроза могла бы их образумить. Гром не грянет, русский человек не перекрестится. И в политическом отношении должны мы верить бессмертию души и второму пришествию для суда живых и мёртвых. Иначе политическое отчаяние овладело бы душою.

.............................................................................

Прежде нежели делать ампутацию должно промыслить оператора и приготовить инструменты. Топором отрубишь ногу, так, но вместе с тем и жизнь отрубить недолго. У нас хотят уничтожить рабство - дело прекрасное, потому что рабство - язва, увечье. Но где у вас врачи, где инструменты? Разве ваша земская полиция, ваша внутренняя администрация готовы совершить искусно и благонадёжно эту великую и трудную операцию? В этом заключается вся важность вопроса.

11 июня 1846 г.

"Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет", говорили славяне, призывая варягов. И ныне то же можем сказать и говорим. Россия в этом отношении всё ещё та же. Нынешнее немецкое владычество в администрации России повторение Норманского. И тогда славянский народ не онорманили, и ныне русский народ не онемечили, но официальная Россия - не русская. Слова Погодина: влияние варягов на славян было более наружное, они образовали государство, - может быть применено ныне к немцам и вообще к иноплеменному люду. Разница разве в том, что норманская, то есть иноплеменная сила, воплотилась во втором периоде в русском Петре. Но и он, вероятно, находил, что наша земля велика и обильна, а наряда в ней нет, и призывал немцев на помощь.

28 октября 1846 г.

Странная моя участь: из мытаря делаюсь ростовщиком, из вице-директора департамента внешней торговли становлюсь управляющим в Государственный Заёмный банк. Что в этих должностях, в сфере этих действий есть общего, сочувственного со мною? Ровно ничего. Всё это противоестественно, а именно потому так быть и должно, по русскому обычаю и порядку. Правительство наше признаёт послаблением, пагубною уступчивость советоваться с природными способностями и склонностями человека при назначении его на место. Человек рождён стоять на ногах: именно потому и надобно поставить его на руки и сказать ему: иди! А не то, что значит власть, когда она подчиняется общему порядку и течению вещей. К тому же тут действует и опасение: человек на своём месте делается некоторою силою, самобытностью, а власть хочет иметь одни орудия, часто кривые, неудобные, но зато более зависимые от её воли.

22-го числа октября призвал меня Вронченко и предложил мне это место. Я представил ему слегка свои возражения, говоря, что это место менее всего соответствует моим способностям, привычкам etc. Но, разумеется, эти возражения не могли иметь ни веса, ни значения, ибо они были в противоречии с общим положением дел в России. Что дано мне от природы - в службе моей подавлено, отложено в сторону: призываются к делу, применяются к действию именно мои недостатки. У меня нет никакой способности к положительному делопроизводству, счёты, бухгалтерия, цифры для меня тарабарская грамота, от коей кружится голова и изнемогают все способности, все силы умственные и духовные: к ним-то меня и приковывают роковыми кандалами. Было бы это случай, исключение, падающее на мою долю - делать нечего, беда моя, да и только. Знать, так на роду моём написано; но дело в том, что это общее правило, и моё несчастие есть вместе и несчастие целой России. - На конце поприща моего я вхожу в тёмный бор людей и дел. Всё мне незнакомо и всё в противоположности с внутренними моими стихиями.

Меня герметически закупоривают в банке и говорят: дыши, действуй.

Вероятно, никто не встречал нового назначения и повышения с таким меланхолическим чувством, как я. Впрочем, все мои ощущения, даже и самые светлые и радостные, окончательно сводятся во мне в чувство глубокого уныния.

15 августа 1847 г.

Я писал Жуковскому о нашей народной и руссо-славной школе: "Всё, что не ясно - то не по-французски" (цитата на франц. яз.), говорят французы в отношении к языку и слогу. - Всякая мысль неясная, не простая, всякое учение, не легко применяемое к действительности, всякое слово, которое не легко воплощается в дело, не русские мысль, учение, слово. В чувстве этой народности есть что-то гордое, но вместе с тем и холопское. Как пруссаки ненавидят нас потому, что мы им помогли и выручили их из беды, так наши восточники ненавидят Запад. Думать, что мы и без Запада справились бы - тоже, что думать, что и без солнца могло бы светло быть на земле. Наше время, против которого нынешнее протестует, дало однако же России 12-й год, Карамзина, Жуковского, Державина, Пушкина. Увидим, что даст нынешнее. Пока ещё ничего не дало. Оно умалило, сузило умы. Выдумывать новое просвещение, на славянских началах, из славянских стихий - смешно и безрассудно. Да и где эти начала, эти стихии? Отказываться от того просвещения, которое ныне имеем, в чаянии другого просвещения, более родного, более к нам приноровленного, то же, что ломать дом, в котором мы кое-как уже обжились и обзавелись, потому что по каким-то преданиям, гаданиям, ворожейкам где-то, в какой-то потаённой, заветной каменоломне должен непременно скрываться камень-самородок, из которого можно построить такие дивные палаты, что пред ними все нынешние дворцы будут казаться просто нужниками. Вот эти руссославы и ходят все кругом этого места, где таится клад, с припевами, заговорками, заклятьями и проклятьями Западу, а всё ничего вызвать и осуществить не могут. Один пар бьёт столбом из-под обетованной их земли. Эти руссославы гораздо более немцы, чем русские.

5 декабря 1848 г.

Сейчас узнаю, что я пожалован кавалером ордена Св. Станислава 1-й степени. Видно, что я устарел и что дух во мне укротился. Эта милость меня не взбесила, а разве только немножко сердит. Во всё продолжение службы моей я только и хлопотал о том, чтобы не получать крестов, а чтобы срочные, оказываемые мне милости обращались в наличные награждения, а не личные. При графе Канкрине я успевал в этом. Мои нынешние сношения с министром уже не таковы. Ордена в некотором отношении похожи на детские болезни: корь, скарлатину. Если не перенесёшь их в своё время, то есть в молодых летах, то можешь подвергнуться действию их на старости лет. Бог помиловал меня до нынешнего дня, но неминуемая скарлатина 1-го Станислава постигла и меня на 56 году жизни моей. Поздненько, но не можно сказать: (на франц. яз.) лучше поздно, чем никогда. Всего забавнее, всего досаднее, что должно будет ещё благодарить за это.

.................................................................................

Впрочем, всё это, может быть, к лучшему. Лишениями, оскорблениями по службе нельзя было бы задеть моё самолюбие. Провидение усмиряет моё самолюбие ниспосылаемыми мне милостями. Все мои сверстники далеко ушли от меня. Отличие, полученное мною, ни от кого меня не отличает, а, напротив, более прежнего записывает в число рядовых и дюжинных. Когда я ничего не получал, я мог ставить себя выше других или, по крайней мере, поодаль, особняком. Теперь, получив то, чего не мог не получить, самолюбию моему уже нет никакой уловки, никакой отрады. Оно подрезывается под общую мерку и должно стать на уровень со всеми.

Боюсь только, чтобы не оскорбился Политковский, видя, что я догнал его.

Читать дальше

А. Ф. Тютчева:

Я бы посоветовала любому, кто раздражен против кого-либо, взять лист красивой бумаги in quatro, доброе перо и записать все свои претензии и упреки к виновнику. Первая страница будет дышать местью, на второй вы искренне пожалеете себя, на третьей начнете испытывать презрительную снисходительность к противнику, на четвертой задумаетесь, что, возможно, и сами немного не правы, и когда вся бумага будет исписана, вы успокоитесь и слегка устыдитесь, что придавали слишком большое значение такой ерунде, и в конце концов философски заключите, что каждый в этом мире не прав по-своему.

(11 августа 1850 года)

П. А. Вяземский:

Зачем начал я писать свой журнал? Нечего греха таить, оттого, что в мемуарах о Байроне Мура нашёл я отрывки дневника его. А меня чёрт так и дёргает всегда во след за великими... ...я рад этой обязанности, давать себе некоторый отчёт в своём дне. Между тем и письма мои к жене род журнала.

(зап. книжка 1829 – 1837 г.г.)

Анна Франк:

Надеюсь, что я все смогу доверить тебе, как никому до сих пор не доверяла, надеюсь, что ты будешь для меня огромной поддержкой.

(12 июня 1942 г.)

Лев Толстой:

Я никогда не имел дневника, потому что не видал никакой пользы от него. Теперь же, когда я занимаюсь развитием своих способностей, по дневнику я буду в состоянии судить о ходе этого развития.
(7 апреля 1847 г.)

Мария Башкирцева:

Когда я умру, прочтут мою жизнь, которую я нахожу очень замечательной.

(1 мая 1884 г.)

Михаил Пришвин:

Никакие сокровища в свете не могли бы возместить мне эту кладовую записанных слов и переживаний...

(«мои тетрадки»)

Нина Костерина:

Прощаюсь и с дневником. Сколько лет был он моим верным спутником, поверенным моих обид, свидетелем неудач и роста, не покидавшим меня в самые тяжелые дни. Я была с ним правдива и искренна...

(14 ноября 1941 г.)